Прогулки по Парижу - Борис Носик - Интервью - 2001-05-26

26 мая 2001 года

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" писатель Б. Носик

Эфир ведут К. Ларина и Р. Валиулин

К. ЛАРИНА: Дорогие франкофоны, у вас есть уникальная возможность встретиться с человеком, который знает Париж лучше, чем парижане, наверное. Так?

Р. ВАЛИУЛИН: Франкофоны и парижефилы.

Б. НОСИК: Конечно, это не родной город. Когда я иду по Москве, это другое дело. Есть такой поздний роман у Набокова, называется "Прозрачность предметов". Когда я иду по Москве, то вспоминаю: вот здесь жила девочка, толстенькая блондинка, ее звали Клара, а вот здесь жила моя первая жена, когда я сватался, а вот здесь родился мой сын, а здесь В каждом доме кто-то жил, это прозрачные дома Москвы. Париж для меня не так прозрачен, но он становится более прозрачным для меня, особенно русский Париж, потому что попав в Париж, я обнаружил Я попал в Париж, уже земную жизнь пройдя наполовину, я обнаружил, что вдруг Людовики, счет которым давно ведут, и все эти Франциски, они меня интересуют гораздо меньше, чем Иван Алексеевич Бунин. И меня интересуют русские, которые до меня сюда приехали, здесь страдали, здесь влюблялись, здесь умирали. И хоронили их тут поблизости. Я сейчас 500 страниц еще книжку выпустил про это кладбище русское, первая большая книжка про кладбище. Конечно, там сейчас 10 000 могил, я не могу про всех, но старался, потому что все достойны были этого. Так вот, я обнаружил, что меня волнует судьба этих русских. Сначала это был просто восторг, просто сострадание, просто любовь к уникальной, единственной в мире эмиграции. Такой эмиграции не было еще, чтобы выехало то, что называется "цвет нации". Такой еще эмиграции не было. Была французская, конечно, эмиграция, когда люди ринулись в Россию от кровавой Революции, но от этой кровавой Революции ушло гораздо больше и надолго, и навсегда, и до конца жизни.

К. ЛАРИНА: Борис Михайлович, такой вопрос. Когда мы обсуждали нашу встречу с вами, с Ринатом советовались, на чем строить сегодняшний разговор. И инородное тело, действительно, той самой огромной части русской эмиграции. Все-таки они стали частью французской культуры или остались частью русской культуры?

Б. НОСИК: Нет-нет, французская культура это Вы знаете, есть такое слово "бестселлеры", это случайная книга, иногда очень хорошая, иногда очень плохая, иногда средняя. Случайно сейчас бестселлером стала хорошая книга, но абсолютно не годящаяся для всеобщего потребления, - "Курсив мой" Нины Берберовой. Сейчас по "Курсиву" Нины Берберовой изучают русскую эмиграцию, пишут рецензии. Последнюю рецензию я читал Пирдексона, он не знает русского языка и никогда не знал его. Он пишет: "Бунин вышел, Бунин. Ну, мы знаем из Берберовой, что Бунин был мегаломан". Берберова была в обиде на Бунина, он у нее и горшок за собой не выносил. Это не значит, что она напишет что-то о Бунине, что нужно и можно изучать. Нет, они не стали частью французской культуры. Я имею в виду литераторов. Конечно, балет, конечно, живопись русская парижская школа. Конечно, они внесли. Конечно, в науке стали работать русские. Конечно, сейчас, когда в какой-то деревне Эс-вилаж на Лазурном берегу Франции хотят открыть галерею. Я зашел в галерею и говорю: "Где же ваш Каквардайкин, который написан на обложке?". Мне говорят: "Он вообще-то Дюпон, но, вы знаете, русские модны". То есть до сих пор русский это человек искусства. Конечно, они внесли очень много. Потом они служили, потом они воевали за Францию, они отдавали жизнь за Францию в Первую мировую, во Вторую мировую, конечно, эмиграция оторвала от России такой кусок но литераторы нет. Они не вошли. Бунина до сих пор никто не знает, хотя он там Вы приедете в Грас, где он прожил 16 лет, вы придете, там есть международный дом, про что угодно можете спросить, но не про Бунина, который там, в Грасе, получил Нобелевскую премию в 1933 году, этого никто не знает. И вот, Бунина сейчас издали, и пишут, что "великая Нина", это Берберова, она между Толстым и Достоевским там у них сейчас стоит, "великая Нина пишет, что он был мегаломан", что у него был такой-сякой характер. Но он ее обидел, все понятно, характер был тяжелый. Но это не значит, что Нина может судить. И Нина, кстати, писала, что у нее безупречный вкус. Что такое в литературе безупречный вкус?

К. ЛАРИНА: А вот французы понимают всю значительность русского присутствия во Франции, в Париже?

Б. НОСИК: Нет, конечно, они понимают на бытовом уровне. Они помнят, что были Поповы, были русские таксисты, все знают, сидели за рулем генералы. Генералов я не знаю, сколько было за рулем. Генерал Эрдели был, было несколько генералов. Но в основном, сидели молодые офицеры за рулем, подпоручики сидели, поручики сидели, были полковники. Но генералов было мало. И принцы крови сидели за рулем это легенды. Балет, Дягилев, великий Дягилев был. Великий Нижинский, великий как это его? Солженицын. И второй человек по величине Горбачев. Два великих человека.

Р. ВАЛИУЛИН: Все в одну кучу, да?

Б. НОСИК: Конечно, набор такой.

К. ЛАРИНА: Традиционный путь русского эмигранта сейчас другой?

Р. ВАЛИУЛИН: Мы все-таки должны определиться, о каком эмигранте мы говорим.

К. ЛАРИНА: О сегодняшнем.

Б. НОСИК: Начнем с того, что при всей своей огромной значительности первая русская эмиграция была очень незначительной по размеру. Вы знаете, перед войной, когда стали получать, когда удалась операция по завлечению новых узников ГУЛАГа в лице старых русских эмигрантов, то 11 000 эмигрантов получили советские паспорта. Так вот, эти 11 000 это было больше половины всех живущих в Париже. Как их было мало. Уехало из них только 5. То есть русская эмиграция, конечно, была очень невелика по объему. И по размерам она уступала итальянской, греческой, турецкой и какой угодно, я уж не говорю о португальской.

Р. ВАЛИУЛИН: 2 миллиона португальцев сейчас живет в Париже.

Б. НОСИК: Как когда-то у нас дворники всегда, в Москве было чисто, у нас были дворники, они были из Татарии, с Волги, где было голодно. Так у нас сейчас все консьержи и консьержки все португальцы, для бедных людей это хорошая должность, чтобы накопить на дом в Португалии, потому что квартира бесплатно, потому что к Рождеству, на Пасху приносят большой подарок.

Р. ВАЛИУЛИН: Если говорить о других эмигрантах, то сейчас там много из Северной Африки.

Б. НОСИК: Конечно. По сравнению с марокканцами это мизер, по сравнению с алжирцами, у которых был французский паспорт, это вообще ерунда.

Р. ВАЛИУЛИН: Турция.

Б. НОСИК: Турок не так много, как в Германии, но все-таки много. Много итальянцев. Одни итальянцы уже стали французами, другие еще не стали французами, третьи в третьем поколении. Русская эмиграция мизер, а новой просто нет, потому что у Франции нет правильной эмиграционной политики. Если бы у них была четкая политика, они бы знали, что они хотят умных, интеллигентных людей, я думаю, что Париж заполнялся бы русскими более интенсивно. А так, кто успел, тот и съел: кто заплатил, купил паспорт, купил то, се. Поэтому русская эмиграция, на самом деле, очень невелика. Но значительность ее была, конечно, огромна. Вы даже не сможете догадаться, я думаю, - а, может, это и наглость с моей стороны, вы все можете угадать, все-таки у вас замечательная станция, - сколько русских периодических газет и журналов выходило в зарубежной, эмигрантской Европе. Сколько названий? Угадайте, примерно скажите.

Р. ВАЛИУЛИН: Несколько.

К. ЛАРИНА: 15.

Б. НОСИК: 1069 русских изданий. Такое впечатление, что на каждого русского выходила одна газета, и они их читали или писали в них, или издавали их. Господи, 1069! Да кто ж не издавал! Какое землячество не издавало! Калмыки издают, евреи издают, донское казачество издает, кубанское издает, и на этом фоне звезды: берлинский "Руль", последние парижские новости с гигантским тиражом 30 000 экземпляров, 25 000 по всей диаспоре. Все пишут, все издают, всем хочется сказать, что же случилось с нами.

К. ЛАРИНА: А русский язык сохраняется при этом к сегодняшнему дню?

Б. НОСИК: Первая эмиграция старалась сохранять у детей русский язык. Когда я увидел в Америке новую эмиграцию, я пришел в ужас. Во-первых, эти темные люди говорят: пусть скорее выучит английский. Да какой английский?! Он пойдет в детский сад и все, конец, он только по-английски и будет говорить. "Я с ним стараюсь не говорить по-английски". А на каком же ты говоришь? "На ихнем, на моби, как он называется на лэнгвидже на ихнем". Я говорю: вы с ума сошли, надо детям сохранить язык. Так вот, первая эмиграция это все понимала. Я знаю детей из третьего поколения, взрослых уже, из четвертого поколения. Они отлично говорят по-русски. Но уже видно, что не тот русский. Да уже и сама эмиграция сразу начинает. Как они говорят: Дайте мне два слайса колбасы, - говорят эти русские в американских магазинах. Так и русские. Посмотрите дневники Веры Николаевны Буниной. Она говорит, у них уже не налоги, а таксы, не венки, а жербы. Она забывает какие-то слова и тут же вставляет подвернувшееся французское слово.

К. ЛАРИНА: Но французский язык был, наверное, более приятен, более традиционен для России, если говорить о первой эмиграции.

Р. ВАЛИУЛИН: Больше, чем английский.

Б. НОСИК: Не будем преувеличивать. Я помню, как меня просили перевести что-то для Образцова. Я говорю: как, он же написал книжку, как он ходит и со всеми в Лондоне по-английски говорит. Да нет, он совсем не знает. То же самое с Буниным, у него были трудности, как только он встречался с французами. Он читал по-французски, но это же еще не язык. То же самое, когда пришла русская армия в Париж, пруссаки шли, рядом шли австрияки и рядом шли русские. Русские офицеры говорили по-французски. Но это же когда было!

К. ЛАРИНА: Уже идут вопросы от наших слушателей к вам, Борис Михайлович, и среди вопросов попадаются слова благодарности за книжки. "Мы только что вернулись из Парижа, где бродили с двумя вашими книжками в руках две недели. Большое вам спасибо, Борис Михайлович, особенно за "Левый берег". Женя и Боря". Таких телеграмм очень много в ваш адрес. Так что вы уже просто гид, главный экскурсовод по Парижу.

Р. ВАЛИУЛИН: Самый большой недостаток этих двух книг в том, что, если начинаешь с "Левого берега", то на Левом берегу и заканчиваешь знакомство с Парижем. Потому что очень подробно все рассказано, так что не хочется оставлять те или иные места, хочется все о них узнать. Я так попытался пошутить, не знаю, получилось или нет. Один наш очень близкий знакомый, друг и товарищ, как раз именно так и ходил-бродил по Парижу. Именно по вашей книжке. Можно сказать, что вы практически издаете, если учитывать книжки "Русские тайны Парижа", которая в двух томах, по-моему.

Б. НОСИК: Пока два.

Р. ВАЛИУЛИН: И если вспомнить о "Прогулках по Парижу", практически, такая энциклопедия русского Парижа.

Б. НОСИК: Да, это маленькое издательство в Питере, где в малюсенькой квартирке сидят две редакторши, один худред, повариха и Леонид Иванович Шумаков, который когда-то увлекался книгами, а сейчас их издает, и Валерий Канавин, который был водителем троллейбуса, а сейчас издает. И вот, они издали такую энциклопедию. Как они осилили, я не знаю. Когда я им рассказал, я не верил, что она когда-то выйдет. Вот, вышла, второй том. Причем, второй том очень важный, потому что в нем история Парижа после войны. Почти не произошел путч. Это очень мало знают парижане и очень мало знают русские, что, как Суворов правильно заметил, Сталин был очень удручен, что мы не дошли до Атлантики, а дошли до Одера. Представляете, еще бы возиться с этими странами. С этими-то не справишься никак. Вот, и они в Париже все-таки, видимо, хотели совершить этот переворот, к этому шло. И вот, мало-помалу выползает из каких-то углов, от моих знакомых У меня невероятные знакомые были в Париже, когда я приехал.

К. ЛАРИНА: А вы ехали к кому-то? У вас уже были люди, с которыми можно было встретиться?

Б. НОСИК: Нет, очень долго меня на Запад не выпускали, думали, что я не созрел для Запада. Я так лет, наверное, до 46-48 просто незрелым был для выезда на Запад. Мне обычно отказывали в поездке на Запад, и я ездил по Союзу, Союз был огромный, ничего лучше Таджикистана я в жизни не видел все равно, даже если бы мне дали на Северный, на Южный полюс

Р. ВАЛИУЛИН: Армения тоже.

Б. НОСИК: Армению я обожаю, потому что я там служил, я был молоденьким солдатом, и сегодня я говорил с таксистом по-армянски, и у меня просто день удался. Страна эта была огромная, империя. Жалеть о том, что империя перестает быть империей, я просто не вижу тут Я не убежден, что страны должны быть империями, потому что я был в Монако, в Сан-Марино, в Андорре. Процветающие страны, вы знаете. Маленькая Швейцария, они все процветают, им не нужно содержать большую армию и накапливать боеголовки. Так что я не уверен, что должна быть обязательно империя и все должно входить. Дружить все должны, все должны любить друг друга.

Р. ВАЛИУЛИН: Давайте все-таки вернемся к послевоенному периоду. Я так понимаю, "Русские тайны Парижа" как-то связаны с этими сталинскими планами превратить Францию в социалистическую страну. Или я ошибаюсь?

Б. НОСИК: Нет, конечно.

Р. ВАЛИУЛИН: Поскольку книга только что вышла, я ее даже не успел посмотреть.

Б. НОСИК: Нет, она начинается с графини де Морни, которая была Трубецкая. Почему граф де Морни, который был сыном падчерицы Наполеона, королевы Гортензии Богарнэ, почему он вдруг он пришел, он был в посольстве в Петербурге, он был старый, уже довольно зрелый потаскун, развратник, его все знали в свете, у него была любовница уже 20 лет, очень богатая, роскошная совершенно. Он был сводным братом императора Наполеона Третьего, почему он пришел в Петербург, увидел живые картины, которые представляли в каждой гостиной, и сказал: Эта черноглазая, это кто? Ему сказали: это Трубецкая. Но она не из настоящих Трубецких. Вообще, она прижита, по-моему, от императора. О! Это его кольнуло, потому что они все были, как бы сказать поэлегантнее? бастарды.

Р. ВАЛИУЛИН: Незаконнорожденные.

Б. НОСИК: Да, грубо говоря, выблядки, все были со стороны. Весь двор кишел прижитыми детьми, как Ницца кишела ненастоящими князьями, прижитыми и т. д. Он сказал: вот это да. И посватался к ней, и женился на ней. Так еще одна русская появилась при дворе, Трубецкая. С нее начинается эта книга. Или, скажем, русские женщины Дюма-сына. Нессельроде, Лидия Закревская и Надежда Нарышкина. Почему "Дама с камелиями" дама полусвета, любовница посла Штакельберга, русского. А потом идут русские дамы у Дюма. Так что не обязательно, Сталин не занимает такого ведущего места. Но, конечно, 48-й год, конечно, когда это не удалось, Морис Торез поехал к Иосифу Виссарионовичу извиняться, что он опять не взял власть. Во время войны не взял власть и после войны не взял власть. Товарищ Сталин, мудрый человек, сказал ему: Не надо расстраиваться, понятно, что вы не взяли власть. Если бы Красная армия стояла в Париже, мы, конечно, взяли бы власть и не вернули, а так, конечно, американцы пришли, и Черчилль Второй фронт открыл, мы не смогли взять власть. Но нужно готовить силы, чтобы стукнуть правительство по голове. Эта мирная политика всегда была туманом. "Стукнуть правительство по голове", - он сказал. Это все записал Торез, это все напечатал сейчас коммунистический журнал, каждый может с этим ознакомиться, это доброжелательные отзывы. Но действительно готовились. И что я обнаружил? Что любимый мой парижский друг, пожилой человек, внук врангелевского премьер-министра, Александра Васильевича Кривошеина, отец моего друга, Никиты Кривошеина, который в ЮНЕСКО, его отец, Игорь Александрович, трагический человек, который был в Сопротивлении, в лагере смерти, в Бухенвальде, потом в Дахау, что он, вернувшись на родину, стал во главе Союза русских патриотов, потом он стал называться Союзом советских граждан. Так вот, этот Союз готовился поучаствовать. Что он знал об этом? Как он мог к этому прийти? Сейчас мы с его сыном об этом говорим.

К. ЛАРИНА: Вы это все где находите? В каких-то архивах или в разговорах с людьми?

Б. НОСИК: Где находите? А сижу я на хуторе в Шампани при этом. Нет, все, конечно, содержится по каким-то книгам, по мемуарам. Есть обрывки. Если какое-то время читаешь на одну тему, все накапливается. Конечно, я беседовал с Игорем Александровичем. Вы знаете, моей дочке был годик, мы ходили по садику, он жил возле меня, мы гуляли с ним в одном парке. Дочка пересыпала этот грязный песочек французский, собачки писают в него. Дочка под нами возилась, лысенькая еще, круглолицая, годовалая. И он мне рассказывает, и я чувствую в его голосе боль. Он встретил на улице немца, с которым он учился. Майор Бланк был уже в немецкой армии. Игорь ему сказал, как тяжело ему видеть нацистскую форму на своем друге во время оккупации. И майор сказал: а ты бы знал, как я его ненавижу, этого тирана. Вот, к чему пришла Германия, и уже была в Германии ненависть к Гитлеру. Поэтому не надо удивляться, если кто-то еще сохранил злопамятство по отношению к другим тиранам. И он сказал: ты бы знал, как я его ненавижу. Что я мог бы сделать? И он сказал: обожди. Игорь связался с английской разведкой, с де Голлем, с Лондоном, получил список вопросов, они передали ответ на эти вопросы. Перехват, конечно, все перехватили. Стукачи, конечно, донесли. И взяли обоих: майора Бланка поставили к стене, а Игоря отправили в лагерь смерти. Игорь выжил. И когда я с ним гулял, ему уже было много-много лет. И до сих пор он понимал, что человеческая душа на его совести. Майор этот расстрелянный, немецкий антифашист.

К. ЛАРИНА: Если вернуться в сегодняшнее время. У вас есть друзья среди французских русских?

Б. НОСИК: Есть. Но просто мы во время возвращаемся, а время не возвращается, оно бежит, и они уходят, причем, не как у Галича, "одни никуда, другие в князья", они все уходят в никуда. И вот, чтобы они не ушли в никуда, конечно, я о них пишу. Хорошей подругой моей стала Татьяна Алексеевна Осоргина-Бакунина, Игорь Александрович тоже умер. Ушел Борис Николаевич Лосский недавно, тоже мой хороший друг, который приезжал со мной побеседовать. Эти люди уходят, им уже 95, 93. Дай Бог нам всем такую жизнь с такой ясной памятью.

К. ЛАРИНА: Скажите, когда началась так называемая новая жизнь в России, в период перестройки и после, после 91-го года, были желающие вернуться среди представителей такой классической русской эмиграции?

Б. НОСИК: Вернулась Ирина Михайловна Одоевцева, одна вернулась. Больше никто не вернулся. А что ей было терять? Ей было 90 лет. Она прожила еще одну жизнь, небольшую, 2-3 года, но сама мадам президент с ней общалась. Я приехал, хотел ее повидать, а она уже в Кремлевке лежала. Я был у нее дома. Но нет, конечно, уехать это все Знаете, с годами, Ксения, я пришел к тому, что я сам первые 15 лет, пока я жил Я же не эмигрировал, я поехал гулять со своей дочкой. Родилась дочка у меня в Париже.

К. ЛАРИНА: Случайно.

Б. НОСИК: Нет, не случайно, я хотел. Я хотел, чтобы родилась дочка в Париже. Я написал тогда своей будущей жене: я очень хочу дочку. Но как сделать, чтобы она была моя Потому что в это время мой нежно любимый сын Антоша был не со мной. Я очень это переживал. Мне было 50 лет. Я считал, что, если не сегодня, то когда?

К. ЛАРИНА: То есть вы поехали туда к дочке?

Б. НОСИК: Приехала моя нынешняя жена, и Господь послал нам дочку. То, что мы оба хотели. Я хотел полуитальянскую дочку. Я бы хотел любую полурусскую доченьку, чтобы я мог быть спокоен, что она не уйдет от меня. Потом я поехал ее растить, ее прогуливать. В первый год на месяц, второй год на два. Третий год на три, четвертый год на четыре. Все ходил, стоял в очереди в префектуру, продлевал свою визу бесконечно. Гоняют, как скот, возле префектуры иностранцев, выстраивают их в очереди. Если кто-то лезет без очереди, я знаю, что он или поляк, или русский. Я кричу: друг, иди сюда, не лезь без очереди, встань. Потом в полиции мне сказали: что вы морочите голову? У вас дочка, значит, вы имеете на это право, "carte du sejour". Возьмите ее и ездите, когда захотите.

Р. ВАЛИУЛИН: Право на временное проживание?

Б. НОСИК: Да, на 10 лет. Я взял эту карту и стал ездить с доченькой гулять. Потом я стал замечать, что здесь жизнь стала очень бурной, деловой, друзья реже читают журнал "Иностранная литература"

Р. ВАЛИУЛИН: Все больше покупают или продают.

Б. НОСИК: Они зарабатывают, чтобы купить. А чтобы купить, нужно много-много зарабатывать, это очень дорогой город.

К. ЛАРИНА: А чем вы зарабатываете?

Б. НОСИК: Я? А я же не здесь.

К. ЛАРИНА: Там.

Б. НОСИК: А! Я живу в деревне, на хуторе, там цены пониже, чем здесь, на хуторе в Шампани.

Р. ВАЛИУЛИН: Наверное, там напились на всю оставшуюся жизнь.

Б. НОСИК: Нет, это "вшивая Шампань" так называемая, где вишни, груши, яблони, вся земля в фруктах, из них давят сидр, делают ратафию, яблочный сидр и свой самогон. И все крестьяне помаленечку его гонят, и все друзья мои помаленечку покупают его. Я сам не пьющий, но всем все время покупаю самогон и ратафию. Это прекрасная вещь. Яблочный сидр сладкий с немножко самогоном, градусов на 16.

К. ЛАРИНА: А соседи есть у вас?

Б. НОСИК: Конечно.

К. ЛАРИНА: Французы?

Б. НОСИК: Да, все французы. Они очень меня любят, потому что я вначале все не мог успокоиться. Разговор может свестись к двум фразам: "Борис, сегодня хорошая погода", - говорят они. Потом, помолчав немного, они говорят: "И вчера была хорошая погода". "Да, - говорю я теперь по-французски, - и позавчера тоже была хорошая погода, а в прошлом месяце был дождь". Все. А раньше я начинал им рассказывать байки какие-то. Они стояли и слушали. Они любят слушать. Разговаривать люди не привычны. В кухне не собираются разговаривать. У меня есть друг психоаналитик, который возит меня на машине в Париж попуткой. Так я ему говорю: ты бы ничего не заработал в России. Потому что, если меня тянет, мы на кухне, сидя за этой самой, все друг другу рассказываем, а во Франции никто никому ничего не рассказывают. Поэтому они идут к психоаналитику, платят ему 200-300 франков, ложатся на кушетку и все рассказывают, то, что мы рассказываем даже без 100 г, а уж со 100 г все уже на трех психоаналитиков хватит. Мы немножко с ним разговариваем. Я сижу и в основном общаюсь со старой эмиграцией. У меня уже целая стена книг, и я читаю мемуары, я читаю здешние мемуары, петербургские мемуары.

К. ЛАРИНА: Дочка говорит по-русски?

Б. НОСИК: Она будет всю жизнь учить русский язык, она учит русский язык всю жизнь. Она маленькая говорила. Потом, когда она пошла в детский сад, в школу... Французы мало способны к иностранным языкам, это не лингвистическая нация, это не армяне, это не монголы. Они очень плохо учат языки, очень плохо поставлено преподавание языков, нет фонетики, например, вообще, считается, она как бы не существует. Дочка учит. Она учит итальянский, бабушкин, и бабушкин, дедушкин, папин русский она учит. Она учит и будет учить. Сейчас она в университете их учит, до этого она в школе их учила. Но не в этом дело. Она совершенно прелестна, она добра, у нее совершенно не итальянский, а наш взгляд, она смотрит на детей. Я балдею.

К. ЛАРИНА: Вы знаете, я впервые познакомилась с творчеством Бориса Носика с помощью маленькой книжечки, которая называется "Анна и Амадео", это про Ахматову и Модильяни. А потом все, как снежный ком, покатилось, и уже начинаешь следить за новыми книгами, которые выходят из-под пера нашего сегодняшнего гостя. Но тема, конечно же, неисчерпаема, если говорить о русской эмиграции. И есть еще вещи, которые еще не рассказаны вами?

Б. НОСИК: Конечно, есть много вещей, о которых я не рассказал, о которых я не знаю, о которых я хотел бы узнать.

К. ЛАРИНА: А все можно рассказать?

Б. НОСИК: Конечно, и все нужно рассказать, потому что, если это может когда-то кому-тот пригодиться, хотя чужие примеры не учат ничему. Я повторил тот же, как мне кажется, порочный путь Осоргина. Осоргин в России-то жил Он кончил университет, у него анархисты какие-то бомбы делали на дачке. И он уехал в эмиграцию. Первая русская эмиграция, на самом деле, это 1904, 1905, 1906 год.

Р. ВАЛИУЛИН: От чего тогда бежали?

Б. НОСИК: Как? Русская революция.

Р. ВАЛИУЛИН: 1905-го года которая?

Б. НОСИК: Конечно. Все, кто был замешан. Бальмонт написал стихотворение. У Осоргина на даче бомбы начиняли. Он-то в этом не виноват. Но его друзья анархисты, эсеры, начиняли бомбы на даче, естественно, его посадили. По головотяпству его выпустили почему-то погулять. Он, вместо того, чтобы погулять, уехал в Италию, он убежал. И в Италии прожил 8 лет. Он говорил по-итальянски, как Бог. Работал как юрист. Ему жилось замечательно. Но занимался он ностальгией. Горький его уговаривал не заниматься ностальгией, но не уговорил. Потом он вернулся в Россию, ему немножко простили кое-что. Он начал бурную общественную деятельность, открыл здесь Союз журналистов, организовал в Москве книжную лавку писателей, чтобы выжить в эти трудные годы. Но Владимир Ильич понимал, когда начался голод и интеллигенция предложила помочь напитать народ, чтобы Запад дал деньги. И дал, очень много дал, и президент американский. Когда первый пароход пришел, Ленин заметил, что интеллигенция воспряла, она подумала, что она опять нужна народу.

Р. ВАЛИУЛИН: Надо опять к ногтю.

Б. НОСИК: Совершенно верно. Что она снова востребована. И это его испугало. Он их всех на Лубянку, пригрозил им всем, но не убил тогда, а дал выбор: два парохода отправить в эмиграцию и подписать, что, если я вернусь, буду расстрелян. На таких условиях они уплыли тогда. И Осоргин опять на этом пароходе уплыл, отсидев дважды в "корабле смерти" на Лубянке. Он снова уплыл, он снова занялся ностальгией. И так до 42-го года, до смерти. Уроки могли чему-то научить. Ну, ты же был счастлив в Италии, что ты пристал к людям, что ты хочешь от них? Они хотят диктатуры, а ты ее не терпишь. Что ж ты все пишешь: я не хочу диктатуры, но хочу вернуться.

К. ЛАРИНА: "Ностальгия" это популярное сейчас слово в среде русской эмиграции?

Б. НОСИК: Да, популярное слово. Я думаю, что Господь не предусматривал ностальгию, Господь дал нам земной шар, чтобы на нем жить, он дал нам родину, которая милее всего, потому что я все в ней понимаю. Ну, теперь уже не все понимаю, но я все в ней знал, все понимал. Я лазил пешком. Что же вы мучаете друг друга бесконечно? Это очень смешно. Если вы видели, была передача "Русский парижский журнал с Борисом Носиком", была только вчера. И там один смешной момент, который от меня ускользнул отчасти. Самая ностальгическая певица была Надежда Плевицкая. Она пела: "Замело тебя снегом, Россия, запуржило холодной пургой, Дикие ветры степные панихиду поют над тобой". Зал рыдал, когда она это пела. Она пела с благотворительной целью, так, сяк, она была очень популярна. Но она уже давно была агент ГПУ на доллары, она имела уже кличку "Фермер", она продавала людей, они продали генерала Миллера, руководителя Русского общевоинского союза, предали, потому что он был их русский друг, они предали Кутепова, который был посаженным отцом на их свадьбе. Куда уж дальше, подлее? Но вот она поет, зал рыдает, все ностальгируют. Я теперь когда уже слушаю совсем слезную ностальгию "Что за вечер в степи Молдованской?" , я думаю: а он на самом деле кто?

К. ЛАРИНА: Давайте на этом вопросе: кто же он на самом деле? и завершим нашу встречу, потому что с вами говорить можно бесконечно, столько всего интересного узнаешь.

Б. НОСИК: Сегодня не переговоришь, еще на завтра останется.

К. ЛАРИНА: Простите, что мы вас перебивали, но хотелось как можно больше напитаться ностальгией французской.

Р. ВАЛИУЛИН: Нет, ностальгия, как я понял от Бориса Михайловича, это от дьявола, это дьявольское чувство. Согласны со мной?

Б. НОСИК: Нет, нужна благодарность. Мы не пасынки Божьи, а мы дети Божьи. И мы должны быть благодарны за все, что Он нам посылает.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" был писатель Б. Носик