Борис Иванов - Интервью - 2001-03-04

К. ЛАРИНА: Во-первых, с прошедшим вас праздником, я знаю, что 28 февраля вы отмечали свой день рождения.

Б. ИВАНОВ: Спасибо.

К. ЛАРИНА: Посмотрела вашу биографию, Бори Владимирович, и пришла просто в ужас: такие даты жуткие. Вы в театре с 1944 года, действительно? Это же просто с ума сойти.

Б. ИВАНОВ: Да. Практически с конца 1943. Мне некогда было, я ходил по Царству небесному, по Раю, как говорили, зайдите еще в отдел кадров, надо же оформить. Я говорил: да, да, да, но все время забывал, тянул полмесяца-месяц. Допустим, я был с конца 1943, а по приказу с первого февраля 44-го года. Нет, не с 1844 года.

К. ЛАРИНА: Вы были увлечены именно этим театром и Завадским?

Б. ИВАНОВ: Да.

К. ЛАРИНА: Каким образом произошло именно это увлечение? Что вы увидели первое?

Б. ИВАНОВ: Как вам сказать? Я вообще знал, что это за театр, и знал, как складывается творческий портрет, направление его театра, и это меня очень увлекало: соединение школы Станиславского и Вахтанговской, и у нас это два святых имени, они всегда вспоминались именно так. И меня Юрий Александрович спросил: а почему ты решил сюда? Я так складно-нескладно сказал. Он говорит: хорошо. А ты почитаешь нам что-нибудь? Я говорю: да, Юрий Александрович, и что-то я Чехова, может быть, не промямлил, а протараторил, потому что безумно волновался. Но он сказал: хорошо, я возьму тебя, но имей в виду, всех по именам называю, все у меня так. Я говорю: Юрий Александрович, о чем вы говорите? Ну, хорошо, ступай. И на следующий день он репетировал "Нашествие", а я сидел в зале, я, как в Раю сидел. Он мне сказал: слушай, Боря, там у нас немецкие офицеры ходят, ты покажи им, как это нужно делать, чтобы это было хорошо. Я бы не рискнул на сцену встать ногой, и тут я вышел, чтобы показать, как нужно повернуться, прийти, как застегнуться, - какие-то такие вещи, - и для меня это были такие испытания. А первый раз я вышел на сцену, если вам интересно, это было в этом же самом "Нашествии", там последние картины заключаются вот в чем. Это подвал, в котором герои пьесы сидят в ожидании расстрела, потому что они попали в гестапо и т. д. Как изобразить подвал? Я не помню, кто там был художник, возможно, это был Виноградов. Он сделал подвальное помещение и под потолком декорации сделал такое горизонтально-продолговатое, сзади, за стенкой этого окна был поставлен станок, и я и Цейц, покойный Сергей Сергеевич, народный артист, изображали немецкие ноги. Нам нужно было ходить вдвоем друг против друга: я справа налево, он слева направо.

К. ЛАРИНА: То есть сапоги?

Б. ИВАНОВ: Сапоги, часть шинели и порти. Это был наш первый выход на сцену, а дальше пошло-поехало.

К. ЛАРИНА: Юрий Завадский, конечно, был человек неординарный и неоднозначный, масса слухов, сплетен, уж сколько прошло лет, как его нет в живых, но И особенно все отмечают непростые отношения с женщинами. Действительно, боролись за него звезды театра Моссовета, за его благосклонное отношение?

Б. ИВАНОВ: Как вам сказать? Тема довольно пикантная и скользкая. Я не знаю, боролись ли они за него. Но легенды о нем ходили самые-самые невероятные, и приходилось этому верить.

К. ЛАРИНА: Одни стихи Марины Цветаевой, которая ему посвятила целый цикл стихотворений, это уже о многом говорит.

Б. ИВАНОВ: Конечно. Вы знаете, он говорит: ты знаешь, меня приглашали сниматься в Германию, но я не поехал. Там в связи с тем, что я отпрашивался на какую-то картину. Он, кстати сказать, всегда отпускал при первой возможности. Ты там уж регулируй свои отношения с театром, но я согласен. Так вот, когда пошла "Принцесса Турандот", а до этого была "Женитьба Фигаро", он был небесной красоты, небесной красоты, он превосходно играл в Художественном театре, но он тихо говорил. И ни сидели в уборной вместе с Баталовым, Юрий Александрович был в уборной, а вошел Баталов, он сказал: Юра, ну, ты погромче, Юра, ну, не слышно. Это все пересыпалось соответствующими эмоциональными выражениями: Ну, не слышно же, Юра, ты погромче. Это я к чему говорю? Что все было: конфеты были "Калов", сигареты "Калов", духи "Калов", пудра, - все, что угодно. Он был невероятно красив. Он так и остался таким до последних своих дней. Его же называли Лунным принцем, такое у него было Правда, его еще называли Пушок, потому что он был такой тонкий, бледнолицый, и такой заборчик на лысине бледно-голубого цвета, он всегда был стройный, всегда элегантный, одевался очень элегантно, ходил хорошо, обувь у него была, как дамские перчатки, ходил, извините. В трусах круглый год и демонстрировал это, поднимая, садясь, брючину, чтобы был виден конец носка и начало голой ноги. Но не в этом дело. Он был замечательный художник.

К. ЛАРИНА: Я вот смотрю по истории театра, очень редки случаи, когда из театра Моссовета актеры уходят по собственной инициативе. Смотрю, прикипают. Ну, и вы, естественно, и многих вспоминает артистов: Терехова уходила, вернулась, Раневская, которой тоже было тяжеловато, были проблемы.

Б. ИВАНОВ: Она переспала со всем театром.

К. ЛАРИНА: А почему так театр Моссовета держится?

Б. ИВАНОВ: Как вам сказать? Мы все-таки театр, который занимает последнее место в Москве по интригам, у нас не водятся интриги, неприлично: я тебе про него, а он мне про тебя, - не получается.

К. ЛАРИНА: Как-то даже не верю. Неужели такое возможно?

Б. ИВАНОВ: Такое есть. Особенно на мужской половине это все затихает сразу. Есть какие-то вещи, которые, если кто по неумению какому-то начинает рассказывать, он просто увидит, что лица слушающих скисают. Неинтересно.

К. ЛАРИНА: Это такие традиции, которые соблюдаются.

Б. ИВАНОВ: Да, как, скажем, традиция, у нас просто неприлично, если от артиста табаком пахнет на сцене. Приходят утром: дядя Боря, ты меня извини, у меня вчера день рождения было, я как-то, ты прости меня, извини. Я говорю: да, я это не люблю очень.

К. ЛАРИНА: Я все-таки ошиблась, когда говорила об актерах, которые не уходят из театра, сейчас идет по телевизору "Дама с собачкой", Саввина все-таки ушла из театра, в свое время, во МХАТ. Но, кстати, я вспоминала тут ее замечательные работы в Моссовете: "Преступление и наказание"

Б. ИВАНОВ: Что вы! Сонечка До сих пор слышу ее интонации: "Она Богу узрит", - по поводу сестры Катерины Ивановны.

К. ЛАРИНА: Скажите, пожалуйста, Борис Владимирович, что изменилось за последние годы в театре? Не в театре Моссовета, а в театре в принципе. Чего вам жаль? Что ушло безвозвратно?

Б. ИВАНОВ: Изменилось. Может быть, прожитые годы как-то изменили мое отношение к театру, потому что все старое, прошедшее, прожитое оставляет какую-то ностальгическую влюбленность в то время, может быть, это. Но к делу. Когда репетируешь, когда играешь, я вижу, чего они, молодые, не добирают. Я понимаю, что для этого нужно было поинтересоваться вот этим, этим и этим. Ты почему не поинтересовался? Ты почему так выглядишь? Почему так подстрижен? Я так ношу. Но ты можешь себе представить офицера в "Днях Турбиных" с патлатой гривой сзади? А что же мне делать? А какое мне дело? Ты понимаешь, что ты просто меня отвлекаешь, а потом я от тебя отстаю и скучаю, когда ты на сцене. Поэтому не мешай, я буду смотреть дальше. Нет этой жертвенности. Может быть, это так, может быть, я красиво говорю, но тяжелое время. Как можно сказать: отпустите меня завтра с репетиции, я пойду завтра поснимаюсь и т.д.? Ну как не отпустить? Все же они у нас в мальчиках. Какие мальчики? У них крошечные дети, молоденькие жены, они есть хотят, извините. А на это нужно время. Наверное, может быть, лучше было, не знаю.

К. ЛАРИНА: Актеры всегда получали мало денег, при любой власти. Так что тут говорить?

Б. ИВАНОВ: Это верно. Но как-то они находили больше времени или желания или необходимости увлечься этим. Значит, за счет сна, значит, за счет отдыха, значит, за счет походов по картинам, по книгам и т. д. Очень многое можно набрать. Конечно, как заканчивается у Константина Сергеевича: "И если вы талантливый человек, то эта система поможет вам стать актером". Думают: так если я талантливый, то я и так. Ан, нет. И так далее. А потом условия. Все-таки, в театре был и педагог по голосу, и по речи, и по движению, и консультантов и художников куча. Это могло быть здесь, значит, бегай сейчас, доставай, смотри. Это можно узнать, при том, что это видно. Я не помню, в каком спектакле в "Современнике", там какая-то группа слуг 5-6 человек. А это вот кто? Да нет, не этот, вот тот вот. А, это Костя Райкин, в темной сцене. Так что видно. Так же, как и видно, как ты там скучаешь. Наверное, от этого. Я не злоблюсь на них, но вы теряете время, наступит возраст, когда это будет причиной того, что ты не сыграешь. Наверное, так.

К. ЛАРИНА: А в режиссуре? Всем стараетесь доверять?

Б. ИВАНОВ: Опять-таки, можно так: ну, можно. А зачем? А давайте мы сделаем так, что публика будет сидеть на сцене, а играть мы будем в зрительном зале и на галерке. Можно так играть? Ну, можно, а что? Ну, как-то Ну, давайте. Знаете, как у Островского: "Выпьем под древом". Ну, давайте выпьем под древом.

К. ЛАРИНА: Нет, ну, когда это оправдано, когда понятно, для чего это.

Б. ИВАНОВ: Когда это оправдано, это видно, это видно, это заражает. Когда Петер Штайн приехал и просто сыграл это. Казалось бы, старик, ты бы хоть как-то это пошевелил. Не надо, потому что там внутренняя мощь артистов такая, что ты потрясен знанием их жизни и обстоятельств. И это увлекает. А все остальное, когда две сестры спят в спаленке, и одна перебегает к другой в ночной рубашечке, и я увидел ситцевые или тонкой материи ночные рубашечки с широкими бретельками. Ну, как вам сказать, это же разрыдаться можно. Он же на это рассчитывает. Когда, извините, сейчас похвастаюсь, я играл в одном спектакле, и потом какой-то там зритель сказал какой-то нашей актрисе: "Смотрите, а вот этот артист умеет курить сигару". Хорошо, он один, не важно, он же увлекся этим. А если я вижу, что с сигарой обращаются не так. И вот всем, часто, много. Скажут: не в этом же дело. Нет, и в этом, это помогает. Это значит, ты где-то врешь.

К. ЛАРИНА: А вот, смотрите, не знаю, есть вещи, которым научить невозможно. Я опять же вспоминаю Раневскую, она всегда говорила, что талант, как прыщ, может вскочить на любой этой самой что дурак может быть гением на сцене. Но мне кажется, что она все-таки ошибалась, есть вещи, которым нельзя научить, которые нельзя сыграть, когда мы говорим о породе. Вот, порода, от нее никуда не деться, таких людей больше нет. Или все же талантливому актеру доступно все?

Б. ИВАНОВ: Вы говорите о породе. Это не обязательно породистый артист, это талантливый человек, который может заметить: как, где, почему так, почему этак, почему не в этом? Это можно увидеть, и это создает ауру. Я вчера Фирса играл. У автора ремарка: "Щеткой чистит Гаево что-то там такое". Но как я могу это сделать, когда он сидит за столом и пьет кофе. Извините, я ничего не хочу сказать о тех, кто его туда посадил, но я это не могу сделать. Кто знает, либо выполнять эту ремарку, либо, Бог с ней, не так важно? Думаю, что важно, потому что Антон Павлович способный был, он знал, что когда писать. Вот из таких вещей. Да, я знал больших артистов, умных и глупых в жизни.

К. ЛАРИНА: Да?! Такое бывает?!

Б. ИВАНОВ: Скучнейших. Так ортодоксально умных. Сахар сладкий, сапоги черные. Думаешь: батюшки, ну что ж с тобой? Это сначала производит впечатление, что он кого-то имитирует, кого-то показывает. Нет, он такой есть. Конечно, как прыщ, конечно, но можно помогать, можно взлелеять это.

К. ЛАРИНА: Если уж мы об этом заговорили, привыкли к правильной мысли, что все равно все из семьи идет, неважно: актер, художник, писатель, летчик, космонавт. Ваш дом из чего складывался?

Б. ИВАНОВ: Никакого отношения к театру. Мама просто мама, просто, как тогда писали в анкетах, домашняя хозяйка, папа рабочий.

К. ЛАРИНА: Но книжки же читали, наверное?

Б. ИВАНОВ: Не думаю, что очень много.

К. ЛАРИНА: То есть получается, что вы сами себя придумали?

Б. ИВАНОВ: Как вам сказать? Хотений много было.

К. ЛАРИНА: Ощущение от вас, действительно, манеры, воспитание, вы говорите про сигару, про что-то еще, и я вижу, как вы это делаете.

Б. ИВАНОВ: Может быть, то ли от наблюдательности. Если я смотрю, то я вижу все-все-все. А почему он так? Я одному говорю, который играет полковника белой армии: ну, скажи, ты полковник, ты как ноги держишь? Вот так, в раскоряку, как обычно сидят. Этого же может быть. Разве? Да не разве, говорю, а не может быть. Почему ты не чувствуешь? Почему ты не подсмотрел? И т. д. Просто наблюдательность, наверное, или острота восприятия, наверное, что он не обратит внимания, а я обратил внимание. Когда, скажем, бокал или, извините, берет чашечку кофе со стола, а блюдце не берет. Но ты же закапаешься! Ты возьми блюдечко

К. ЛАРИНА: Еще ложку оставляют в чашке.

Б. ИВАНОВ: Да, но ведь она так подпрыгнет, что потом не изловишь. И так далее. Это наблюдательность. А потом это практическая необходимость. Зачем там ложка? Оставь ее. Почему с блюдцем? Потому что капнешь, это же маленькая чашечка, а там брюки и т. д. Это все мелочи.

К. ЛАРИНА: Но Бог в мелочах как раз получается, да?

Б. ИВАНОВ: Надо наблюдать, вернее, надо любить это. Потому что некоторое время у нас на сцене было: это не важно, важно, куда они, что они. Тогда они куклы, которые переодеты в эти идеи. Все равно у нас с идеями не получается, они не живые. А если они живые, а если они друг другу кто-то с этими идеями, тогда это потрясает.

К. ЛАРИНА: Много вопросов к вам, Борис Владимирович, и среди вопросов, естественно, типичные зрительские вопросы о любимых ролях. Давайте удовлетворим любопытство зрителей. Скажите, что осталось у вас в памяти, что осталось в сердце?

Б. ИВАНОВ: Сейчас Фирса играю, очень люблю играть. Это целое новое время для меня такая роль. Она очень интересна. Обычно же ведь любишь роли, которые тебе более или менее удаются. Но были и такие, которые не удавались, а все равно их любишь, они не сделаны, их не сумел сделать, они не получаются. Сейчас тоже наступает очень интересное время, когда много понимаешь, как надо, а сил не хватает, надо много сил.

К. ЛАРИНА: Но вы много работаете, сейчас вы заняты.

Б. ИВАНОВ: Я люблю много работать, я не люблю сидеть.

К. ЛАРИНА: И кино, кстати, мы про кино совсем не говорим, а уж, слава Богу, сколько было вами сделано в кино!

Б. ИВАНОВ: Некоторое количество картин было сделано. Среди них было много

К. ЛАРИНА: дряни всякой. Вас почему-то очень любили приглашать на роль иностранцев.

Б. ИВАНОВ: Ну, как же! Кто-то прилепил ко мне эту характеристику, это качество, что я актер отрицательного обаяния. Но я должен сказать, что я никогда не мучился этим, потому что всегда знаю и утверждаю, что, так сказать, отрицательные роли лучше играть, чем этих красивых с крыльями на спине, потому что отрицательный должен что-то сделать.

К. ЛАРИНА: Вот, кстати, вопрос о персонажах от Георгия: "У вас внешность интеллектуала, а играли ли вы когда-нибудь пьяниц?"

Б. ИВАНОВ: Нет, кажется, нет, сейчас не вспомню. Я вам говорю, у меня, была маленькая роль, где я был просто хорошим человеком, фронтовиком, который был пианистом, потом не смог быть пианистом филармоническим, и стал пианистом в джазе. И там он спел свою песенку, это песня, которую Помните, говорят, что человек должен посадить дерево, спеть песню. Дерево я посадил, а песню спел "Мы с тобой, брат, из пехоты" Булата Шаловича. И я очень люблю эту роль, это очень коротенькая роль, но он в джазе, среди длинноногих двадцатилетних парней, мы сделали такие голубые в розах пиджаки, и я, лысый, толстый, в этом голубом пиджаке, и это было мило, потому что было видно, что человека сюда И так дальше, биография была видна.

К. ЛАРИНА: Давайте еще почитаем, тут очень много вопросов, хочется успеть вам прочесть. Воспоминание одно интересное: "Борис Владимирович, в 1955 году молодой и красивый, вы вели драматический кружок "Укрощение строптивой". Я тат бывшая студентка, которой вы дали роль Катарины. К сожалению, спектакль не был сыгран, но была влюбленность в Петруччо. Рита Зиновьева". Не помните? Нет? Это с вами случилось? Но вы же были молодым и красивым?

Б. ИВАНОВ: А кто я сейчас? Нет-нет, этого не было, тут что-то не то. Может быть, это мое отличительное качество, но я никогда ничего не ставил.

К. ЛАРИНА: "Есть ли у вас любимые авторы?" - спрашивает Лиза.

Б. ИВАНОВ: Конечно же, и ждешь эти роли. Вот, видите, я из Чехова сейчас перескочил в Бернарда Шоу. И то, и другое это совершенство. Подняться до этого, достигнуть этого, сработать это, при том, что я знаю, как надо, я беспокоюсь, что мне не хватит времени и сил это сделать, как бы мне ни хотелось. Я хожу в нашу пошивочную мастерскую, с художником говорю: "Пожалуйста, сделай из меня английского генерала, самого тонкого, самого стройного, самого красивого". Так написана роль. Он там говорит персонажу своему: "Вообще-то, вы не правильно думаете, если вы хотите, чтобы вас расстреляли. Если мы вызовем взвод солдат вас расстрелять, то половина вообще не попадет, а остальные натворят такое, что потом начальнику охрану придется вас доканчивать пистолетом. А уж мы вас повесим по первому разряду, просто для полного вашего удовольствия, я вам от души советую быть повершенным". Он говорит: "Хорошо, ладно, тогда я согласен, я буду повешен". "12 часов дня для вас удобно будет?" "Да, конечно". "Благодарю вас, до свидания". Понимаете, вот стиль разговора. Понимаете, кто это? Значит, Ваньку валять совестно, и это не правда, это истинно такой человек, это английская чопорность этих самых таких-сяких, пятых-десятых. Поэтому это нужно сделать своим. А для этой коротенькой мысли сколько слов, но это еще не самый коротенький монолог.

К. ЛАРИНА: Еще вопрос от Сусанны: "Что делать молодым актерам, если все царские полковники и иже с ними были или уничтожены, или изгнаны из страны?"

Б. ИВАНОВ: Жить, воображать.

К. ЛАРИНА: Кто расскажет, какие они были на самом деле.

Б. ИВАНОВ: Читайте. Посмотрите полковника у Чехова. Какие же вам еще характеристики. А играть какие-то профессиональные признаки, что ли? Это люди, владеющие этой профессией. Возьмите Булгакова. Сколько литературы! Россия это же столько литературы. Только читать надо уметь.

К. ЛАРИНА: Успевать еще.

Б. ИВАНОВ: Уметь надо читать., надо высмотреть, учуять, что там написано, а не так. Как у Вахтангова есть замечательное выражение: "Надо уметь хотеть и хотеть уметь". Ну, хотеть уметь это понятно. А как это сделать? Я хочу это сделать. Так научись, как это сделать, сам принцип. Это очень многим может помочь. И живопись, в конце концов, же есть. Это можно. Каждый умирает, скоро все помрем.

К. ЛАРИНА: А для вас все-таки источник вдохновения в чем: в живописи, в музыке, в книгах, в театре?

Б. ИВАНОВ: Во всем.

К. ЛАРИНА: На улице-то особенно и не найдешь ничего.

Б. ИВАНОВ: Как вам сказать? На улице-то, может быть, и не найдешь. Но так случилось, что я сел на своего любимого конька. Я точно знаю час, день, месяц и год своей смерти, когда я был убит. Я когда я понял, что я не убит, что я живу, то мне, скажем, мой сердечный и дорогой друг Тараторкин Юрий Геогриевич говорит: "Ты поразительный человек, ты не завистлив". Я говорю, нет. А чему я могу завидовать, если я живу, если я просыпаюсь утром и вижу солнце или небо, или снег, или еще что-то? Кому я могу завидовать, если я люблю музыку? И так дальше. Жадность это знать как раз неистребима с этой поры. Я и в молодости тоже хотел много знать и старался. А это тот случай, когда А что у меня? Ну и что. Я же могу этот поднять. В позапрошлом году я повез жену в Египет, и мне ребята говорят: "Дядя Боря, может быть, ты все-таки в Подмосковье, а то Египет, август месяц. Как ты думаешь?" Да нет, я именно туда. Я вернулся оттуда, я им говорю: ребята, я намерзся там, потому что везде кондиция: в номере кондиция, в ресторане кондиция, в автобусе кондиция. Но я увидел Египет. Я с детских лет ну, когда уже начал соображать мечтал всегда попасть в Грецию, в Италию и в Египет. В Италии был, уже могу сказать - бываю, в Греции был, а в Египте никак не получалось. А я увидел это, я понял это, и я потрясен тем, что я увидел. И я их, смешно говорить знаю, но я теперь вижу, как это и что это. Понять, что это было 3 с половиной тысячи лет, пиктограммы. Ну, и так далее. Я завожусь, я не буду больше.

К. ЛАРИНА: Не могу вас не спросить, потому что понимаю, что это у вас не просто украшение у вас на руке. Что за перстень?

Б. ИВАНОВ: Это тоже когда-то было увлечение. Я очень люблю камни. Это слоистый агат, этот камешек называется мужская камея, это агат, на белом слое этого агата это современная вещь, она подписная, это сделал мне мой друг, увы, покойный, эрмитажный ювелир, он просто мне ее сделал. Она была неподписная. Я сказал: как можно?! Это же хорошая вещь, подпиши, пожалуйста. Он подписал и сделал мне ее в серебре. У меня еще какие-то есть. Перстень, который я не могу носить: он приносит несчастье. Мы были в Индии, Тадж-Махал, и около него ювелирный магазинчик, и там в серебре сапфир небольшой, очень элегантно сделан, в виде манжета, и вместо пуговки этот самый сапфирчик. Как я его надеваю, так что-то со мной происходит, мне не удобно, извините, как в тесных ботинках. А в этом хорошо. И еще есть у меня на сердолике, это вот камея, а у меня такая интальо есть. Я ее тоже очень давно носил, было с ней все мило, хорошо. Как-то мы были в Таджикистане где-то, в каких-то развалинах города, который был построен при Александре Македонском. Гид говорил, что самая большая радость у археологов это помойки, в помойках все сохраняется. Мы не так давно открыли помойку, в которой на глиняных табличках была записана история, как раз та, которую мы не можем узнать, - последовательность царствований. Там попадаются камни, интальо. Гид посмотрел на мою и говорит: какая у вас, хорошая интальо. Я говорю: да, ничего. Я только должен с ней познакомиться получше, говорит он, потом я вам скажу. На следующий день мы увиделись, он говорит: я должен вас огорчить. Я говорю: что случилось? Он говорит: видите ли, я думал, это греческий оригинал, нет, это римская копия с греческого оригинала. Я говорю: ну, ребята, я теперь жить не буду, вы меня так огорчили. Что мне теперь делать? Можете себе представить, я путешествовал где-то и в Будапеште я упал и разбил эту интальо. Горю моему не было предела. Я все эти кусочки собрал, а у меня дочь моего друга работает реставратором в Эрмитаже. Я ей сказал: Таня, сделай что-нибудь, я жить не буду. Мастер посмотрел и сказал: из нее ничего не сделается. Я говорю: что же мне делать? Она говорит: ты не беспокойся, он тебе вырежет другую. Он вырезал другую, тоже сердолик, правда, похуже, и тоже мне с ним прелестно и хорошо живется. Этот человек руководитель восстановительных работ Янтарной комнаты. Я долго болтаю, да? Видите, я не могу остановиться. Так вы останавливайте!

К. ЛАРИНА: Как можно остановить? Если бы наши слушатели меня видели. Я с открытым ртом просто сижу. Борис Владимирович, а почему вы книжку не напишете?

Б. ИВАНОВ: Опять. Я хочу остаться единственным артистом, который не написал воспоминаний, не поделился своими мыслями с человечеством.

К. ЛАРИНА: Жалко, так рассказываете замечательно, столько всего помните. Это же целая история страны.

Б. ИВАНОВ: Наверное. Но как-то так получилось, что я Я вам говорю даже, с какого числа и часа. Я все люблю делать, если делать, если накормить жену вкусно, я тоже берусь это делать хорошо, или ничего не есть. И тоже говорю, если вы сидите, сделайте же красиво. Что ж так?

К. ЛАРИНА: На газете.

Б. ИВАНОВ: Это же тоже можно, тоже вид еды, но если это еще сделать красиво, да еще и вкусно, тогда вообще.

К. ЛАРИНА: Время обеда подходит как раз.

Б. ИВАНОВ: Да.

К. ЛАРИНА: Спасибо большое, что вы пришли к нам. Большое удовольствие получили мы все, общаясь с вами. Приходите. Желаю вам здоровья, желаю вам работ побольше в театре. Дай вам Бог всего самого лучшего.

Б. ИВАНОВ: Спасибо вам за честь и приятное время. Всего хорошего.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" был Борис Иванов, артист театра Моссовета