зачем люди пишут мемуары? - Татьяна Егорова, Константин Феоктистов, Вячеслав Костиков - Интервью - 2001-01-05

А.ВЕНЕДИКТОВ: Добрый вечер, у микрофона Алексей Венедиктов. Мы с Ириной Меркуловой и Николаем Александровым начинаем программу "Ищем выход". Сегодня она посвящена мемуарам разных людей. У нас сегодня три важных гостя. Важных, прежде всего, для вас, дорогие радиослушатели, потому что Россия самая читающая страна. Я должен сказать нашим уважаемым гостям, как ни странно, жанр воспоминаний, мемуаров не спрятался, не ушел, его не забила фантастика, его не забили словари. Я сегодня специально запросил в нескольких магазинах рейтинг продаж книг и должен сказать, что за целый год в крупнейшем московском магазине "Библио-Глобус" в числе первых пяти самых продаваемых книг в рубрике "Мемуары. Биография. Публицистика" стоит книга Татьяны Егоровой, на пятой позиции вслед за президентом Путиным, за "Женским взглядом" Пушкиной и за "Великой шахматной доской" Бжезинского. Вот так читаются мемуары. Я хочу сказать, что мемуары читаются, как ни странно, очень активно. Например, в "Вагриусе" за год на четвертом месте стоит новая книга Александра Николаевича Яковлева "Омуты памяти", это тоже мемуары. В первой двадцатке стоит и "Играла музыка в саду" Танича, и "Десять десятилетий" Бориса Ефимова. Я даже взял рейтинг "Библио-Глобуса" за последнюю неделю, и здесь на втором месте опять книга Яковлева "Мемуары", а на седьмом месте Бродский. А, между прочим, самая продаваемая книга в ноябре Ельцин, "Президентский марафон", хотя прошло уже много времени. Итак, интерес к мемуарам, поэтому, Ира, представь наших сегодняшних гостей.

И.МЕРКУЛОВА: Татьяна Егорова, актриса, автор книги "Андрей Миронов и я". Добрый вечер.

Т.ЕГОРОВА: Добрый вечер.

И.МЕРКУЛОВА: Вячеслав Костиков, бывший пресс-секретарь президента Бориса Ельцина, автор книги "Роман с президентом".

В.КОСТИКОВ: Добрый вечер.

И.МЕРКУЛОВА: И Константин Феоктистов, космонавт, автор книги "Траектория жизни". Добрый вечер.

К.ФЕОКТИСТОВ: Добрый вечер.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Итак, я хочу напомнить нашим слушателям, что, во-первых, у нас в студии работает прямой телефон 203-19-22. Во-вторых, у нас работает пейджер 788-00-88 для абонента "Эхо Москвы", и вы можете задавать свои вопросы нашим гостям. И, в-третьих, хочу сказать, что сегодня у нас будет три вопроса по поводу мемуаров. Я хотел бы обратиться к нашим гостям. Зачем вы их написали? Я просто обратил внимание, что, вообще, жанр мемуаров возникал под названием "интимный дневник", и это понятно - каждый человек пишет для себя. Вы начинали писать их для себя или вы начинали писать их с пониманием того, что это вы делаете не только для себя?

Т.ЕГОРОВА: У меня есть много дневников, которые накопились за 15-20 лет, а писать я начала с семи лет. У меня, наверное, какое-то призвание к этому и 25-летний литературный стаж. Я помню, мне в 1971-72 годах явилась мысль: "Скоро будут 2000 год, хорошо бы написать исповедь человека за целое столетие". Эта мысль как-то исчезла в процессе моих житейских событий, но

А.ВЕНЕДИКТОВ: То есть, Вы писали для других, не для себя?

Т.ЕГОРОВА: Не знаю, просто мне пришла такая идея. Наконец, когда пришел конкретный момент написания этой книги, я писала, конечно, для себя, но учитывала и тех людей, которые будут это читать.

А.ВЕНЕДИКТОВ: То есть, для узкого круга. Вот в чем вопрос для чужих или для своих?

Т.ЕГОРОВА: У меня была хорошая учительница Мария Владимировна Миронова. Она мне все время говорила: "Да бросьте Вы философствовать, надо, чтобы было проще, для людей, чтобы понятно было". Так что для людей и для себя. Человек должен реализоваться в этой жизни. Я не люблю это слово, потому что реализоваться у нас, значит, получить какие-то ботинки на складе, лучше самовыразиться, расцвести как цветок или, как в Евангелии, преумножить свой талант.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Константин Петрович, а Вы? Я понимаю, Вы - человек другого темперамента и другого опыта, но жанр - тот же.

К.ФЕОКТИСТОВ: Тут тоже целый букет причин. Во-первых, мне написать эту книгу предложило издательство, в конце 1999 года. Я несколько удивился и не поверил сначала, но через некоторое время опять позвонили, и я сказал: "Согласен".

А.ВЕНЕДИКТОВ: Чтобы заработать?

К.ФЕОКТИСТОВ: В общем-то, чтобы заработать. Дело в том, что основные ее материалы были готовы. Я ее писал, в основном, чтобы заработать в конце 80-х годов. Я тогда оказался без работы и несколько паниковал, как мне зарабатывать на жизнь. Так вот, у меня было много материалов, поэтому я легко согласился, принял на себя жесткие обязательства очень быстро написать. И третье, самое важное, мне, как и всякому человеку, хотелось высказаться, что я думаю о жизни, о наших бедах, о том, какой найти выход из положения. Это свойственно всем людям, ведь обычно никто никого не слушает, никто никем не интересуется, а тут такая возможность серьезно высказаться, что ты думаешь, что нужно делать, как заглянуть в будущее.

В.КОСТИКОВ: То есть, это мемуары-размышления?

К.ФЕОКТИСТОВ: Да. Чем следует интересоваться и что следует искать. Так что, вот, примерно, так.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Слава, а Вы?

В.КОСТИКОВ: У меня целая история написания книги "Роман с президентом". Конечно, было и тщеславие, без тщеславия, вообще, ни одна книга не рождается, и те люди, которые будут говорить, что они писали без этого, я им никогда не поверю. А история вот какая. К тому времени, когда меня Борис Николаевич пригласил работать вместе с ним в Кремль, я был достаточно известным журналистом, писал статьи в "Огоньке" и опубликовал несколько романов. Для меня писать было естественное состояние.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Но романы и стихи - это одно, а воспоминания - это другое.

В.КОСТИКОВ: Все это было достаточно неожиданно, и когда я стал рассказывать друзьям, что меня зовут в Кремль, меня стали все отговаривать: "Ну, зачем тебе это, Слава? Ты засохнешь, погрязнешь в интригах. Ты неплохой писатель, литератор, журналист". И я не знал, в сущности, что им отвечать, потому что многие из их доводов были, действительно, справедливыми и многие из их опасений сбылись. В конце концов, я от них, что называется, "отбрехался" и сказал им: "Ну, по крайней мере, я напишу книгу". То есть, некая заданность на то, что я что-то напишу была уже в тот момент, когда я переступил порог Кремля. Эта заданность засела в голове и, по сути дела, предопределила содержание этой книжки.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Зачем? Вот пресс-секретари, как нам с ними работать туда-сюда. Отвечайте.

В.КОСТИКОВ: В то время, когда я еще не начал писать, но была задумка написать книгу, я не знал зачем. Прежде всего, меня волновала моя судьба как писателя-романиста, я никогда не думал о том, чтобы писать какие-то мемуары, тем более, что я не был уверен, что в Кремле будет интересно. Но, тем не менее, жизнь оказалась достаточно интересной, набралось много материалов. Дело в том, что у пресс-секретаря президента в Кремле был особый ракурс. Есть такой фильм "Подглядывающий". Я не был подглядывающим в замочную скважину, но я все видел и все слышал. Интерес состоял в том, что я не считал себя тогда политиком, мне не хотелось сделать никакой карьеры, и многие мои наблюдения касались просто каких-то житейских моментов.

И.МЕРКУЛОВА: У меня вопрос к нашим гостям. Вы думали о том, какой отклик вызовут ваши книги, или вы самовыразились и дальнейшая судьба вашего дитя вам больше не интересна?

Т.ЕГОРОВА: Я, например, могу сказать совершенно откровенно, не скромничая. Я знала, что я пишу бестселлер, и какие отклики будут, я приблизительно знала. Но не до такой степени.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Татьяна Николаевна, можно тогда сразу еще один вопрос. В Вашей книге, помимо Ваших впечатлений, много достаточно откровенных историй, есть еще и весьма нелицеприятные характеристики людей, которые до сих пор живут и нас окружают.

А.ВЕНЕДИКТОВ: В связи с этим сообщение с пейджера, прислал Марат: "Любые мемуары это либо сведение счетов, либо самооправдание. Читать надо киномеханика Василия Пескова, который пишет про зверей. Этот не соврет".

Т.ЕГОРОВА: Я вам должна сказать, что нелицеприятные вещи я написала и о себе. Я поставила себя на одну доску со всеми, чтобы было не обидно. Так что тут никаких претензий ко мне быть не может, я варилась в этом же жутком бульоне.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А вот интересно, Константин Петрович, а Вы себя самоцензурировали? Вот Татьяна говорит, что нет она себя поставила на одну доску, и понеслось.

К.ФЕОКТИСТОВ: Здесь нет вопроса, в том смысле, что мне не интересно говорить неправду. И я не сомневался, что многие мои товарищи по конструкторскому бюро я всю жизнь, практически, проработал в конструкторском бюро Королева - были недовольны, возмущались, хотя я считаю, что, безусловно, я прав в своих высказываниях, в своих мнениях, которые касались содержания нашей работы. Так что, я не рассчитывал на положительное отношение со стороны общества, хотя многие, кто мне звонили, передавали сообщения и говорили, что это хорошо сделано.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Если артистическая среда Татьяны Николаевны прореагировала достаточно бурно, Ваши передавали через третьи руки, то Слава просто мог попасть под гильотину. Слава, это так, или ты себя жестко цензурировал?

В.КОСТИКОВ: Августейший гнев не очень волновал, потому что когда я закончил эту книгу, приближался уже 1996 год. Было уже ясно, что Борис Николаевич идет на выборы, и помимо воспоминаний мне хотелось, поскольку в то время я уже был отдален от тела президента и работал над книгой в Ватикане, донести до Бориса Николаевича некое личное послание из опыта нашего с ним общения.

А.ВЕНЕДИКТОВ: То есть, ты писал одному человеку.

В.КОСТИКОВ: Те, кто читал эту книгу, видят это и говорят об этом. Кстати, книга, действительно, проникнута добрым чувством к Борису Николаевичу, и многие люди, которые, в общем-то, относились к нему весьма скептически, сказали: "Ты знаешь, Слава, после того, как мы прочитали твой "Роман с президентом", у нас отношение к Борису Николаевичу улучшилось". Что касается секретов и цензуры, то, конечно, какая-то самоцензура была, и она связана с тем, что пресс-секретарь, работая в Кремле, что-то просто никогда не решится сказать.

И.МЕРКУЛОВА: Я предлагаю сейчас послушать еще одно мнение. Это наш обозреватель Андрей Черкизов.

А.ЧЕРКИЗОВ: И зачем это люди их пишут, и отчего это мы их читаем с такой жадностью, с которой иные детективы не читаем? Люди вспоминают для окончательного развода с прошлым, словно с женщиной. Французы это называют остроумием на лестнице. Русские предпочитают говорить, что хорошая мысля приходит опосля. Развод мне представляется ключевым словом в нашем разговоре можно ведь, разводясь, занудливо, детально, прилагая все необходимые бумажки от счетов до записочек на салфетках, рассказывать о многих десятилетиях и деталях совместной жизни. А решение принимать суду. Так вспоминал свою жизнь литературно блистательно и исторически почти совершенно достоверно Сергей Витте. И такие воспоминания хорошее подспорье историку, это источник. Можно разводясь, постоянно держать в голове, что тот, кто виновен, тот и страдает морально и материально. И тогда мемуарист запасается ведрами помоев и тоннами компромата вспоминатель язвителен и беспощаден. Все до кучи - кони, люди. Мемуарист превращается в Яго. Таковы, к примеру, восхитительно злобные воспоминания Вигеля. Разводясь, человек имеет право, рассуждая о прочих, рассказывать о себе как он любил и как он страдал, как врал и как признавался, как постигал суть и как бежал от нее, постигнув. Читайте блаженного Августина или Руссо, исповедь тоже вид мемуаров. Ежели пишущий уже ничего не хочет выяснять, то он свидетельствует, как свидетельствует Эренбург в "Люди, годы, жизни", как свидетельствует Герцен в "Былом". И тогда перед нами высокая проза, которая лишь накинула на обнаженное тело легкий халатик воспоминаний и не застегнулась. Для стороннего слушателя в деле о разводе нет ничего слаще деталей. Подробности вот главное требование читателя мемуаров. Я вспоминаю, к примеру, свое первое впечатление от воспоминаний покойного Андрея Громыко памятное, склерозное, так я бы их назвал. Это ведь суметь надо, при таком объеме не сказать ничего тогда и писать незачем. Тут возникает одна проблема: читатель хочет деталей, а автор не вправе их описывать. Телохранитель главы государства, горничная королевской семьи, начальник спецслужбы им ведомо то исподнее, не рассказывать о котором они обязывались еще при найме на работу. Однако ж, пишут, публика читает, кто-то, впрочем, брезгует. Автор рискует - после такого мемуара его могут изгнать из общества и не подавать руки. Хьюита, который сладко рассказывал, как его любила принцесса Диана, изгнали даже из страны - Коржакова снимают в кино. Такие уж мы незатейливые.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Прежде, чем мы перейдем к мнению радиослушателей, я хотел бы сказать, что, насколько я знаю, "Роман с президентом" уже не продается.

В.КОСТИКОВ: К сожалению, не продается, хотя люди постоянно спрашивают, где можно его купить.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Спрашивают, был тому свидетель. Что касается книги воспоминаний Татьяны Егоровой и Константина Феоктистова, то они есть еще в магазине "Дом книги" на Новом Арбате и есть они в "Библио-Глобусе". Тем не менее, мы обращаемся к вам, дорогие наши слушатели. Я сейчас задам вопрос и попытаюсь его объяснить. "Ради чего мемуаристы пишут мемуары?" Даю Вам два варианта ответа. "Для себя и ради правды" это один вариант, и телефон 995-81-21, и "ради славы или денег" второй вариант ответа и телефон 995-81-22. Напомню, что звонки из Москвы абсолютно бесплатные, а звонки из других городов это только оплата соединения, то есть, стоимость одной минуты. Как хотите, так и звоните, и через пять минут мы подведем итоги.

И.МЕРКУЛОВА: Вы говорите о том, что правдиво отражали события, но я хотела бы напомнить высказывание одного знаменитого писателя: "Нельзя до идола дотрагиваться пальцами - позолота прилипает". Что вы на это скажете?

Т.ЕГОРОВА: Я не думаю, что Миронов был идолом. А потом, это не дотрагивание пальцами, а касание душ, я так считаю. Многие читатели написали мне в своих письмах, в отличие от официальной прессы, где на меня вылили просто все помои: "Это гимн любви. Вы поставили памятник Андрею Миронову, поставили памятник всей семье". Конечно, я хотела этого, и если это получилось, я счастлива.

А.ВЕНЕДИКТОВ: У нас закончился первый опрос. Я хотел бы привести одну цитату из Поля Валери: "Писать значит, испытывать необходимость в других". Итак, за пять минут нам позвонило 832 человека: 37% считают, что мемуаристы пишут для себя и ради правды, а 63% позвонивших считают, что ради славы или денег.

И.МЕРКУЛОВА: Я прошу наших гостей прокомментировать результаты опроса.

В.КОСТИКОВ: 37% - это очень приличный процент, это значит, что люди настроены к мемуаристам достаточно благожелательно и, в общем, верят в то, что есть правда на Земле, и рано или поздно она будет сказана. Что касается денег, то я бы как автор, который выпустил достаточно много книг, должен сказать, что книги, как правило, денег не приносят, и сейчас большинство авторов публикует книги за свой счет, и большая удача, если книга окупается.

И.МЕРКУЛОВА: Татьяна, Вы согласны?

Т.ЕГОРОВА: Да, вы знаете, на Руси никогда писатели не зарабатывали деньги своими произведениями. Это известно давно. А этим 37% я могу сказать "Браво!" Это думающие люди, потому что писать мемуары или какие-нибудь другие книги - это попытка познать себя, мир, свою жизнь. Это очень важно для самого человека.

И.МЕРКУЛОВА: Константин Петрович, пожалуйста.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Кстати, нам делают замечание: "Константин Петрович сначала - конструктор и ученый, а потом уже космонавт. Он великий человек", - говорит Игорь Викторович.

К.ФЕОКТИСТОВ: Конечно, в основном, я конструктор. Я должен сказать, что меня не удивляет результат голосования. Я считаю, что я писал ради себя, ради правды. Но если заглянуть внутрь себя и честно сказать, то там было и тщеславие, я писал и ради славы тоже.

И.МЕРКУЛОВА: Я, все-таки, хотела бы вернуться к теме великих. Я сейчас не говорю о Ваших книгах, но тем не менее. Предположим, мне не интересно знать, каким был человеком Пушкин, мне это не нужно. Ваше мнение по этому поводу?

К.ФЕОКТИСТОВ: Я считаю, что тут есть еще возможность высказаться. Я понимаю, что книжку мою вы не читали, а я там высказываюсь на тему о том, сколько мы наделали ошибок, сколько сделали лишнего, а главное, куда же идти дальше и как искать этот дальнейший путь.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Константин Петрович, Вы как будто - пресс-секретарь президента, вопрос-то о другом. Вы, наверняка, задеваете лично каких-то людей, даете им характеристики - без этого не возможно, это живые мемуары.

К.ФЕОКТИСТОВ: Я старался своих недругов не упоминать.

В.КОСТИКОВ: Это лучшая месть для недругов не упоминать о них.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Татьяна, а Вы?

Т.ЕГОРОВА: Нет, у меня нет недругов. К тем, о которых я написала в своей книги, я совершенно не испытываю никакого чувства ненависти, гнева или еще чего-то. Я просто зафиксировала то, что было на самом деле. Это как среда, которая попала в кадр фотоаппарата.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Татьяна Николаевна, но Вы же продолжаете жить среди тех людей, о которых Вы писали. По Вашим ощущениям, изменилось ли что-нибудь в отношениях с этими людьми после написания Вашей книги, или Вам все равно?

Т.ЕГОРОВА: Я думаю, что изменилось. Эта книга очень многих задела, и в этом ее ценность. Эта книга стала, как допинг.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Вы хотели специально сказать что-то особенное, колкое, чтобы задеть как-то?

Т.ЕГОРОВА: Нет, у меня не было этой задачи. Это вышло в результате. Я, вообще, очень острая на язык, и поэтому так получилось. А писала я просто правду. Как-то люди стали по-другому на себя смотреть.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Воспитала.

Т.ЕГОРОВА: Да, Макаренко.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Между прочим, я хотел бы напомнить, что Слава тоже хотел воспитать президента книгой.

Т.ЕГОРОВА: Вы знаете, я тоже воспитываю поколение. Мне пишут и 20-летние и 60-летние, и мужчины и женщины. Они пишут, что я помогла им жить своей книгой, и она у них всегда лежит на столе.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Но некоторые, наверное, называют ее и помойкой?

Т.ЕГОРОВА: Никто, никогда - только в газетах.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Но, все-таки, у Вас, в отличие от книг Костикова и Феоктистова, есть эпизоды весьма откровенные. Каково Вам было это писать о себе?

Т.ЕГОРОВА: Извините, у меня нет "клубнички", у меня все очень целомудренно. Мне позвонил, царство ему небесное, покойный Борис Исаакович Зингерман, это западник, литературовед, и в один голос со своей женой они кричали: "Таня, это гимн любви". Поэтому там нет ничего такого, где надо было бы закрывать уши. Там есть сатира, очень резкая, есть любовь, но "клубнички" нет.

В.КОСТИКОВ: Я бы хотел отметить еще один момент почему люди читают мемуары и ценят их. Я думаю, что те мемуары, которые сегодня пишем мы, современники, наибольшую ценность будут представлять не сегодня, а через 10 лет, может быть, даже через 100 лет. Это связано с тем, что хорошие мемуаристы пишут не о главном герое, не о своей страсти к этому человеку, а, в сущности, если это внимательный наблюдатель, они воссоздают эпоху. И когда мы читаем мемуары о Достоевском, о Чехове или о Пушкине

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Или о Екатерине Второй

В.КОСТИКОВ: Меня как читателя мемуаров, я их просто поглощаю, больше всего интересует эпоха.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А почему же тогда ты не накинулся на Константина Петровича Феоктистова, когда он сказал: "А я вот своих недругов старался не упоминать"? Но были, наверное, и великие недруги, а у него такое черное пятно не было генерала такого-то, не было конструктора такого-то. Но они же были. Константин Петрович, Вы изменили правде, спрятали недругов?

К.ФЕКТИСТОВ: Острый вопрос. Они ничтожества в моих глазах, и не стоит на них тратить время.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Да, у меня даже нет аргументов, чтобы ответить Вам.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Вячеслав Алексеевич, а могут быть воспоминания о Кремле без политики? Что такое дореволюционный придворный быт, мы уже довольно хорошо знаем, а что такое кремлевский быт?

В.КОСТИКОВ: Это очень большая и очень красивая кухня, поэтому, в принципе, об этом было бы тоже очень интересно написать. Если бы у нас было время, я бы рассказал одну бы очень смешную историю.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Хорошо, только я хотел бы сразу сделать анонс, что скоро выйдет книга, которая будет написана шестью помощниками президента Ельцина. Судя по тем страницам, которые я прочел, я думаю, что она не выйдет, честно говоря. Есть возможность у некоторых товарищей ее не выпустить, особенно то, что касается Чечни. Вам, ребята, потом придется бежать в Белоруссию.

В.КОСТИКОВ: Да, там Лукашенко получит телеграмму и будет еще хуже.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Если коллеги дадут возможность рассказать, рассказывайте, Вячеслав Алексеевич, про кремлевскую кухню.

В.КОСТИКОВ: Я просто расскажу, как я один раз выпил рюмку президента.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Слава, у тебя мания величия.

В.КОСТИКОВ: Нет, наоборот. Мы вернулись из какой-то очень трудной поездки, всю ночь летели. И, как обычно, я наутро поехал в Кремль, чтобы подготовить для Бориса Николаевича какое-то досье. У меня страшно разламывалась голова, потому что в самолете на обратном пути мы с радости всегда немножечко выпивали. Я пошел в буфетную, которая находилась рядом с кабинетом Бориса Николаевича, а буфетчика, Димы Самарина, не было. Я смотрю, стоит на столике подносик бутербродик с красной икрой, бутербродик с белой рыбой и большая рюмка с белой жидкостью грамм, наверное, сто. Я не сообразил, что этот подносик для кого-то предназначен, подошел, понюхал водку и выпил ее для того, чтобы чуть-чуть опохмелиться. Где-то через полчаса с ужасом прибегает ко мне в кабинет Дима Самарин и говорит: "Что ты сделал? Ты меня чуть не угробил. Я прихожу к Борису Николаевичу в кабинет, Борис Николаевич берет стаканчик, подносит его ко рту и с ужасом видит, что там ничего нет. Представляешь гнев президента в тот момент, когда ему не дали выпить заслуженную рюмку водки?"

А.ВЕНЕДИКТОВ: Да, из таких историй тоже складывается эпоха. Вы не согласны, Константин Петрович?

К.ФЕОКЛИСТОВ: Безусловно.

А.ВЕНЕДИКТОВ: И, тем не менее, я хотел бы, все-таки, вернуться, если вы разрешите, к книге Константина Петровича. Я ее не читал, скажу честно, но прочитаю, обещаю. Скажите, пожалуйста, правильно ли я понимаю, что в Вашей книге, в основном, не люди, а проблемы.

К.ФЕОКТИСТОВ: Люди есть, и много.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Там есть Гагарин, Титов, ведь будут искать знакомые имена, ради чего читать?

К.ФЕОКТИСТОВ: Гагарина и Титова там почти нет, нечего там писать. Королев есть, Тихонравов есть, Устинов есть. Его, кстати, очень недооценивали. Это инженер. Когда он стал маршалом, мы прекратили с ним, фактически, общаться. Он стал военным, и для меня это стало неприемлемым, тем более, стал маршалом, а до этого Он ведь был инженером и очень грамотным. Он взял на себя ответственность за создание ракетной промышленности и сыграл в этом большую роль. Так что, люди есть и, в этом смысле, очень замечательные. Хотя, конечно, для меня, все-таки, главным был сам поиск, анализ ошибок.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Константин Петрович, а что за нож Вы взяли с собой в полет, который потом продали на аукционе.

А.ВЕНЕДИКТОВ: У каждого свои истории у кого водка, у кого нож. Ужас, какой!

К.ФЕОКТИСТОВ: Есть, так называемый, неприкосновенный аварийный запас на корабле если корабль выносит с орбиты, он может сесть где угодно, может приземлиться в океане или в тайге, и там он может оказаться один на один с непонятными вещами. В этом аварийном запасе есть ракеты, пистолет, нож, пища, вода, так что это не мы выбирали.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А вдруг Вы бы сели к американцам или японцам.

К.ФЕОКТИСТОВ: У меня в книге есть такой анекдотический случай. Когда мы готовились запустить первый беспилотный корабль "Восток", вдруг какой-то гад подкинул мысль Королеву: "А вдруг эти мальчишки все плохо сделали, и вместо того, чтобы спустить на Землю этот беспилотный корабль, мы загоним его вверх. Рано или поздно он упадет и попадет в руки врага и наши гениальные секреты попадут в руки врага, а что может быть более страшного?" Они требовали поставить систему аварийного подрыва на беспилотный космический корабль. Время текло, мы очень спешили, и тогда мы пошли на то, чтобы не сокращать сроки первого полета беспилотного корабля, и запустили его без тепловой защиты. При этом, даже если мы бы его загнали вверх, он бы после этого пошел вниз, затормозился в атмосфере, спустился и сгорел. Так мы и сделали. Самое смешное заключается в том, что мы потом, действительно, загнали его вверх. У американцев уже была система контроля космического пространства, которая по пассивным телам определяла какой предмет, где летает. Они засекли этот беспилотный запуск. И через несколько лет этот корабль затормозился, и его остатки высыпались на территории США прямо на городок. Слава богу, ни в кого не попал. Самое смешное было дальше. Для того, чтобы компенсировать снятую тепловую защиту, мы внутри его набили железными кирпичами, а завод же ставит всегда свой индекс. Все сгорело, а эти кирпичи сохранились. В Америку все время ездили представители нашего государства, и к ним американцы все время приставали: "Что это такое?" Эти представители даже приезжали к нам. Мы ужасно были довольны, издевались над ними, потому что мы считали, что ездить на эти конгрессы нужно было нам, а не этим посторонним людям. Но мы им объяснили, конечно, в чем дело. Как они выкручивались? Они так до конца и не признались, что это были наши предметы.

В.КОСТИКОВ: Причем, я уверен, что они даже пытались распилить, наверное, этот кирпич, предполагая, что там внутри какие-то сложные аппараты, жучки.

К.ФЕОКТИСТОВ: Скорее всего, они догадались. У них же разведка работала неплохо. Очень часто у них в газетах - еще когда Королев был совершенно неизвестной личностью, тогда только первые ракеты возили на полигон - появлялись сообщения: "Мистер Королев выехал поездом туда-то". Так что, на самом деле, они многое знали.

В.КОСТИКОВ: Это примерно также, как журналисты отслеживали движение Бориса Николаевича из Барвихи в Кремль. Пресс-секретарю часто приходилось говорить, что Борис Николаевич работает в Кремле с документами, а журналисты, которые дежурили где-то на шоссе, говорили: "А эскорт еще не проехал".

А.ВЕНЕДИКТОВ: Кстати, это очень интересные вопросы. Татьяна писала как бы фотографию что попало в кадр, то и попало. Слава писал кино, а у Константина Петровича, несмотря на такие истории, которые безумно интересны Кстати, мне тут задают вопрос: "Читали книгу Костикова знаем, читали книгу Егоровой знаем, а как называется книга Феоктистова?" Она называется "Траектория жизни". Еще раз напомню, что она вышла в серии "Вагриус" "Мой двадцатый век", и она продается в крупнейших российских магазинах. Я сейчас хочу сказать нашим слушателям о том, что мы хотим задать очень сложный вопрос, и я попросил бы вас ответить на него честно. Сейчас, практически, два вида мемуаров - в одних мемуарах больше рассказывается о непубличной жизни людей, в других мемуарах рассказывается больше о публичной жизни людей, о которой, может быть, мы не знали. Мы знали, что летал беспилотный корабль, но про кирпичи это, конечно То же самое с президентом. Он публичный человек, но Слава, практически, не пишет о его интимной жизни, семейной жизни. Он пишет о части его публичной жизни, которая не была публичной, поэтому все мемуары занимают высокую степень интереса у людей. И на эту тему мы хотим задать вопросы нашим слушателям, сложные вопросы. Тех, кто боится, я прошу не голосовать. "Для чего вы читаете мемуары?" Я вам предлагаю два варианта ответа. Если вы читаете мемуары для того, чтобы узнать подробности, скорее, личной, семейной, интимной жизни, звоните 995-81-21. А если вы читаете мемуары для того, чтобы, скорее, узнать подробности публичной жизни, как принимались решения, звоните 995-81-22. Голосование пошло.

И.МЕРКУЛОВА: Я обращаюсь к Татьяне Николаевне. У Вас, наверняка, тоже не все вошло в книгу. Какие-то интересные вещи Вы нам, может быть, расскажете?

Т.ЕГОРОВА: Да, конечно, не все вошло в книгу и не могло войти, потому что если написать все до конца, до дна, тогда бы это получилась история болезни, или Дело

А.ВЕНЕДИКТОВ: А в чем была самоцензура?

Т.ЕГОРОВА: Я не могу Вам объяснить, но кто-то мной руководил. Я хочу одну сцену писать, а у меня пишется другая. Например, не вошла замечательная история с Марией Владимировной. Я ей рассказала, что у Андрея была одевальщица - тетя Шурочка. Старенькая, скромная, она всегда подавала ему на все спектакли тихо, невзначай, кофе, одевала ему костюм, стирала ему какие-то вещи. Это была такая неслышная театральная мать. Я рассказала Марии Владимировне, как она к нему относилась и как она его любила. Мария Владимировна сразу же захлопала крыльями: "Где мне ее найти, эту тетю Шурочку?" Звонит в театр - кто-то сказал, что умерла, кто-то сказал, что уволили на пенсию и так далее и тому подобное. Наконец, Мария Владимировна выяснила, что тетя Шурочка не умерла и что она на пенсии.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, просто сцена для мемуаров, я бы сказал.

Т.ЕГОРОВА: Да, при том, надо сказать, что Мария Владимировна была очень скупым человеком. И вот эта Мария Владимировна надевает на себя шаль, пальто, идет в магазин, покупает две коробки роскошных продуктов и едет к тете Шурочке, на край света в Москве, где тетя Шурочка живет в одной комнатке со своей дочкой. Заваливает ее всю подарками едой, которая ей необходима, потому что она на пенсии и получает 30 копеек в день. И так несколько раз. Это не вошло, и многие другие вещи не вошли, но, может быть, сейчас войдут.

В.КОСТИКОВ: Есть еще одна причина, по которой авторы иногда не включают какие-то эпизоды. В частности, про меня. Когда в Кремле, вокруг меня происходила такая глупость, что ее описать просто не возможно, потому что люди просто не поверят, это просто невозможно.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, например?

В.КОСТИКОВ: Извини, не скажу.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я хочу сказать, что за пять минут нам позвонило 587 человек. 37% сказали нам, что хотели бы из мемуаров узнавать подробности личной жизни, 63% - узнавать подробности публичной жизни. Я считаю, этот результат лицемерным. А Вы нет, Константин Петрович?

К.ФЕОКТИСТОВ: Нет. По-моему, это говорит об аудитории.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Вы такой положительный. Вы никогда не хотели узнавать подробности о людях своей эпохи или даже не своей эпохи? Например, личная жизнь Петра Первого?

К.ФЕОКТИСТОВ: Ну, во-первых, я ее достаточно хорошо знаю, потому что много читал.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А как бы Вы ответили на вопрос, который мы задали слушателям? Кому бы Вы отдали свой голос?

К.ФЕОКТИСТОВ: Я бы, конечно, интересовался публичной стороной жизни в значительной степени, хотя, конечно, не пренебрег бы и частной.

Т.ЕГОРОВА: Я считаю, что личная жизнь это причина, публичная жизнь следствие. Мне очень интересна личная жизнь человека, поскольку я изучаю психоанализ, что стоит за фактами. Факты это сознательное, а что стоит за фактами это бессознательное. Как они влияют друг на друга и как взаимодействуют, вот это интересно.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Один один. Слава?

В.КОСТИКОВ: Я думаю, что здесь нет особого противоречия.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Засни как пресс-секретарь, скажи как писатель.

В.КОСТИКОВ: Самое главное, насколько масштабен человек. Если это, действительно, масштабная историческая личность, например, как Черчилль Меня, например, не интересует, какой коньяк он любил, хотя я знаю, что он любил армянский коньяк, меня интересует его публичная и политическая жизнь, как он принимал решения. И чем мельче человек, чем меньше чего есть рассказать мемуаристу о политике, тем больше он начинает рассказывать о том, какого цвета были носки, подтяжки, трусы и прочее.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Нам многие пишут и, в частности, Элеонора: "Я не голосовала, потому что мне интересно и то, и другое. Желаю им всем написать еще по одной книге как минимум". Вот такие пожелания.

Т.ЕГОРОВА: Обязательно напишем.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Константин Петрович, а Вы? Есть что еще добавить или переписать?

К.ФЕОКТИСТОВ: Переписать есть желание. В том смысле, что многое бледно.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Константин Петрович, я не знаю, видели ли Вы книгу, которая относительно недавно вышла уже, практически, вторым изданием это рассказы Тимофеева-Ресовского о самом себе. Почему я вспоминаю Тимофеева-Ресовского? Потому что по масштабу эта фигура вполне сопоставимая по значимости в науке с Королевым, например. Насколько трудно Вам было писать о Королеве, и насколько личностные черты этого человека влияют на мемуариста?

А.ВЕНЕДИКТОВ: Тот же самый вопрос можно задать Славе о президенте и Татьяне об Андрее. Есть человек миф в общественном мнении такой, каким его видят. Андрей Миронов человек-миф, причем, в прямом смысле. Королев человек-миф, вышедший ниоткуда, кроме американских газет, о которых Вы рассказывали.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: И гораздо более закрытый для многих.

К.ФЕОКТИСТОВ: Но я-то с ним работал вместе, так что у меня не было этой проблемы. Думать, закрытый или открытый он умер, какое это имеет значение.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Но ведь приходится всегда миф разоблачать, если Вы свидетель. Вы же понимаете, что общественное мнение видит его другим.

К.ФЕОКТИСТОВ: В какой-то степени, да. Но это уже надо пересказывать книгу, поэтому я думаю, не стоит развивать. Да, конечно, это сложное дело, но у меня такой проблемы не было.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Разоблачать значит, принижать, потому что миф всегда превосходит самого, живого человека.

К.ФЕОКТИСТОВ: Я не считаю, что я принижал его.

И.МЕРКУЛОВА: Может быть, очеловечить.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Очеловечить для мифа значит, принизить. Есть Геркулес, без страха и упрека, а погиб от руки ревнивой жены, прости Господи. Вот, что я имел в виду, когда говорил о принижении. Он, оказывается, - такой же человек. Он также ест, он также подвержен вспышкам гнева и неправильным решениям. Вы разрушаете миф абсолютно идеального человека.

В.КОСТИКОВ: Это как раз одна из причин, почему герои мемуаров, как правило, не довольны своими мемуарами, потому что, все-таки, пишут о значительных людях, о личностях. Но все равно идет некой процесс демифологизации. А герои терпеть не могут этого, они хотят оставаться идеальными.

Т.ЕГОРОВА: Люди себя видят совершенно по-другому, нежели их видят другие люди. В общем-то, большинство людей живет в мире самообмана, и редко кто дает себе отчет в том, что он из себя представляет на самом деле.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Честь безумцу! Зачем же разрушать мифы, Константин Петрович, зачем идеализировать Королева?

К.ФЕОКТИСТОВ: Чтобы понять его. Мы ему очень обязаны - его темпераменту, его напористости, его желанию продвинуть дело вперед. Мы, безусловно, в значительной степени обязаны ему тем, что нам много удалось сделать в ракетной космической технике. Но, в то же время, он нередко принимал и неверные решения, и потом он был явно слишком честолюбив.

В.КОСТИКОВ: А вот интересный вопрос я не отвечаю, а задаю вопрос. Почему, в сущности, о такой глыбе, хотя и с отрицательным знаком, как Иосиф Виссарионович Сталин, практически, нет интересных мемуаров?

Н.АЛЕКСАНДРОВ: В живых мало, кого осталось. (Смеются) Всех, кто приближался с пером, немедленно отстреливали.

И.МЕРКУЛОВА: У меня вопрос ко всем троим. Вы ведь должны признать то, что то, о чем и о ком вы пишете, это, тем не менее, субъективный взгляд.

Т.ЕГОРОВА: Естественно, каждый взгляд субъективен.

В.КОСТИКОВ: Для того, чтобы иметь субъективный взгляд, нужно читать газеты и мемуары. Мемуары, кстати, тем и хороши, что это субъективный взгляд, но только тогда, когда он правдивый.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Ну, не знаю. Недавно была история - я разговаривал как-то с бывшим диссидентом, а в это время Путин как раз говорил про гимн. Он говорил: "Куда нам девать того, того и, в том числе, Королева?" На что этот человек, отсидевший очень долго, сказал: "Ваши его уже девали, он уже сидел. Что же Вы этого не знаете?" То есть, для многих молодых людей, что Королев сидел, было новостью. А может быть, надо это забыть, вот в чем вопрос?

Н.АЛЕКСАНДРОВ: А, кстати, это ощущалось, Константин Петрович, в общении с Королевым?

К.ФЕОКТИСТОВ: Нет, в ежедневном общении этого не было. Но однажды был дурацкий случай обсуждался вопрос, не привлечь ли нам к работам Чижевского. Один из присутствующих на совещании сказал: "Да что Вы, разве можно? Он же сидел". Королев часто разыгрывал иступленный гнев, но здесь было видно, что он по-настоящему вышел из себя. Он покраснел, побледнел, стукнул кулаком по столу и сказал: "Вон отсюда!". Тот поднялся, вышел, а Королев сказал своему заместителю: "Чтобы я больше этого дурака не видел". Он долго приходил в себя, то есть, видно, он очень хорошо это помнил.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Да, это, действительно, эпизод показательный. Вы говорите о верном принятии решений или нерешений, а как часто человек-Королев раскрывался перед Вами?

К.ФЕОКТИСТОВ: У меня с ним были очень откровенные отношения, я мог ему говорить все, что думаю. Он же не мог разбираться каждый раз в сложном вопросе, он всегда устраивал что-то вроде парламента из 5-10-20 человек и ставил вопрос "Как быть?". Я-то всегда считал, что я прав. Но как только участники совещания начинали понимать, какую позицию, на самом деле, занимает Королев, они сразу же перекидывались на его сторону.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Даже в науке. Не только при президенте.

Т.ЕГОРОВА: Кстати, и в театре то же самое, все голосуют "за".

А.ВЕНЕДИКТОВ: Это что-то новенькое.

К.ФЕОКТИСТОВ: Нет, это всегда так было, но я должен сказать, что он к этому привык.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Каждый покивал в ответ на высказывание: "Он к этому привык", подумав о своем.

В.КОСТИКОВ: Здесь я хочу сказать добрые слова о Борисе Николаевиче Ельцине, при нем этого не было. Я присутствовал на многих заседаниях президентского Совета, дискуссия всегда была очень нелицеприятная, но никогда Борис Николаевич никого не прерывал.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Слава, ты лукавишь Борис Николаевич всегда принимал решения после, а не до.

В.КОСТИКОВ: Я помню, например, выступление Собчака на некоторых президентских Советах, он так резко выступал, что я просто удивлялся, как Борис Николаевич это терпит. И, тем не менее, терпел.

Т.ЕГОРОВА: Борис Николаевич сделал царский жест, такой жест мог сделать только царь Борис уйти со своего кресла в Новый год, 31 декабря.

А.ВЕНЕДИКТОВ: В том числе, показал характер.

Т.ЕГОРОВА: История этого не знала.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Я не знаю, как могли уговорить Бориса Николаевича

В.КОСТИКОВ: Я думаю, что уговорить могли его только обстоятельства. Люди уговорить его не могли, мне так кажется. Я думаю, что это будет один из мифов то, как и почему президент ушел, и реальную историю мы узнаем не скоро.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Есть еще один вопрос, к которому я бы хотел вернуться перед голосованием. Это вопрос, который мы уже затрагивали, но, честно говоря, немножко пропустили, и, может быть, как ведущие мы не правы. Вы пишите мемуары, как современники, как свидетели, как фотографы. Об этом было сообщение на пейджере. Вы наперед знаете, что вы можете сделать больно людям своими наблюдениями и опубликованием этих наблюдений. Ну, наблюдением, ладно. А вот рассказом об их неблаговидных поступках, нарочито неблаговидных У них есть дети, у них есть внуки, им задаются вопросы. Что делать мемуаристу в этом случае?

В.КОСТИКОВ: Я скажу так. Если это был политический неблаговидный поступок, то это часть политики.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Извини, но ты первый говоришь о нем. До этого о нем никто не знал.

В.КОСТИКОВ: Я как раз и говорю, что как раз о неблаговидных политических поступках говорить можно и нужно.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А как же дети?

В.КОСТИКОВ: Понимаешь, в политике нет благовидных и неблаговидных поступков - есть некая реальность, нужно принимать решения. А если говорить о неблаговидных поступках, которые связаны с жизнью семьи, с жизнью близких людей, это

А.ВЕНЕДИКТОВ: Но вы же опубликовали письмо о том, как президент пьяным дирижировал оркестром? Это же был неполитический поступок?

В.КОСТИКОВ: Дело в том, что мы, прежде всего, описываем политические последствия.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Но, тем не менее, сам факт. Вы впервые документально это подтвердили.

В.КОСТИКОВ: Да, но сам факт того, что Борис Николаевич в определенном виде дирижировал оркестром, не симфоническим, - об этом знали все, поэтому тут мы ничего не рассказали нового.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Но я думаю, что к этому семья маленькая, а не большая отнесется плохо, и ей будет больно, помимо всего прочего.

В.КОСТИКОВ: Семья уже обиделась. В принципе, люди должны отвечать за свои поступки. Если человек не будет отвечать за свои поступки сегодня, завтра или через 10 лет, то тогда не будет никакой морали будет все позволено, как у Достоевского.

Т.ЕГОРОВА: По поводу детей, родителей, близких, о которых я написала. Я так думаю, что родители своими поступками создали такую страшную драматургию жизни для своих детей, что моя книга не должна их испугать.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Понял, значит, в жизни все значительно хуже, чем в книге. Константин Петрович, а Вы?

К.ФЕОКТИСТОВ: Я старался избегать таких вещей, но бывали просто людоедские вещи. Я не буду называть фамилию, у него же, наверное, есть потомки.

И.МЕРКУЛОВА: Вот Вам наука, а то попадете в мемуары.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Да, осторожно общайтесь с великими людьми. Я хотел бы провести последнее голосование, и оно принципиальное, на самом деле. "Вы, скорее, верите авторам мемуаров или, скорее, не верите авторам?" Если вы, скорее, верите авторам, звоните 995-81-21, если вы, скорее, не верите авторам мемуаров, звоните 995-81-22. И, все-таки, меня не удовлетворил ответ на мой последний вопрос. Коля, а ты как считаешь про близких?

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Я просто приведу один пример. Когда у того же самого упомянутого Александра Сергеевича Пушкина возникла такая ситуация, он сжег свои автобиографические записки. Но он-то их сжег, потому что говорил о многих людях, как о близких знакомых. Именно из-за этого характеристики, которые он давал людям, он посчитал возможным скрыть, как компрометацию этих людей. Действительно, жизнь продолжается, и это связано вот еще с чем. Все-таки, раньше мемуары писались как итог. Сейчас ситуация несколько поменялась, и мемуары пишутся вовсе не как подведение жизненного итога, а

Т.ЕГОРОВА: А как нокаут.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Кстати, по этому поводу у меня есть еще одна цитата. Я тут обзавелся цитатами, но не все сказал. Марсель Жуандо, известный французский писатель, сказал: "Всякая хорошая книга это покушение", то есть, это нокаут.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Таким образом, Пушкин личную жизнь отделял от жизни исторической, притом, что Александр Сергеевич всем своим знакомым советовал писать мемуары, а, как известно, артисту Щепкину просто написал первую фразу в его записках. И, тем не менее, историческое и личное, пускай даже пересекавшееся, было различным. Когда мог быть затронут человек, он вел себя совершенно иначе, притом, что к жанру исторического анекдота и к мемуарам как жанру историческому он относился с большим любопытством. У вас есть это различие исторического и личного? Когда существует история, уже не существует близких родственников, но пока есть еще продолжающаяся жизнь, существует ведь еще личное, то, что может затронуть людей, живущих сейчас, и, самое главное, не только их, но и их близких и родственников.

Т.ЕГОРОВА: Вы, знаете, есть другой пример. Любовь Дмитриевна Блок после смерти Блока г-ну Зильберштейну, одному из лучших блоковедов, отдала все свои дневники, очень сильно ее порочащие. Там очень много завязано людей и фамилий.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Такие откровенные тетради.

Т.ЕГОРОВА: Абсолютно. Мне жена Зильберштейна просто их не дала - я писала по Блоку и Менделеевой. Она сказала: "Читайте все в литературном наследстве, там написано все мелким шрифтом. Он такой хитрый, что все внизу написал". Я написала пьесу о Блоке, Белом и о Прекрасной Даме - о Любови Дмитриевне. Мне это было необходимо я поняла, что это были за люди, почему Блок так ее любил, почему о ней так жутко писали наши жуткие блоковеды, какая она героическая женщина, кто такой Белый, что это было за время это история, время, люди. Все, вот вам ответ на вопрос.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Слава богу, прямых наследников оказалось не так уж много. Андрей Белый, как известно, вообще, был бездетным, а Александр Александрович тоже остался без детей. И плюс к тому, они сами о себе достаточно много написали, хотя у Бориса Николаевича Бугаева был тоже интимный материал для дневников, который отличался от его мемуаров очень сильно и очень резко, и который не предназначался для публикаций.

Т.ЕГОРОВА: Но я все равно считаю, что правда это лекарство, даже если оно будет горьким.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Мне кажется, от передозировки можно умереть.

Т.ЕГОРОВА: Нет, это не передозировка это университет, человек должен через это пройти. Если у него есть внутри что-то настоящее, это ему даст допинг для дальнейшего существования, для дальнейшей оценки и себя и окружающих, для фундамента жизни. А если он ничего из себя не представляет, он так и останется ничем.

В.КОСТИКОВ: Я бы разделили мемуары на мемуары о политиках и о великих людях. Человек, который входит в политику, должен четко осознавать, что он будет постоянно подвергаться публичному раздеванию, публичному осмеянию и публичной порке.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: То есть, у него нет ни близких, ни родственников, с этой точки зрения.

В.КОСТИКОВ: В принципе, с точки зрения мемуариста, не должно быть. Если ты не хочешь, чтобы какие-то интересные моменты твоей жизни полоскались публично, не иди в политику.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Слава, а почему в политике? Каждый человек имеет свои слабости, и вокруг него есть близкие люди.

В.КОСТИКОВ: Тогда не становись великим человеком. Стал великим плати.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Татьяна, а Вы не боитесь, что и про Вас могут написать мемуары - Слава-то уже попался. Таню уже стали вставлять в некоторые мемуары со знаком минус и Константина Петровича тоже, наверняка, вставляют.

Т.ЕГОРОВА: Мы не боимся.

К.ФЕОКТИСТОВ: Я тоже не боюсь. Я хочу сказать, что я не думаю, что мои недруги способны написать мемуары.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Какие-то у Вас слабенькие недруги. Я хочу сказать, что у нас удивительный результат. Нам позвонило 957 человек. 58% верят мемуаристам, и 42% не верят. Тогда зачем Вы их читаете? А если верите - что ж вы такие легковерные, вы же слышали, как непросто рождаются мемуары? Я хочу задать последний вопрос. Вы приняли решение писать дальше или нет?

Т.ЕГОРОВА: Мы уже пишем.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Татьяна Егорова уже пишет. Про что, Татьяна?

Т.ЕГОРОВА: Будьте в напряжении. Я всегда пишу только о себе, и все будут в кадре.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Слава?

В.КОСТИКОВ: Мы только что закончили большую книжку, которая называется "Эпоха Ельцина", это очерки этой эпохи. Так что Мы только написали, и говорить о следующей книге еще рано.

А.ВЕНЕДИКТОВ: Константин Петрович, Вы самый молчаливый, значит, должны быть самым пишущим.

К.ФЕОКТИСТОВ: Я пишу. Недавно, в начале осени, у меня вышла интересующая меня статья. Думаю, что на днях вышла еще одна статья, но это теоретические работы.

А.ВЕНЕДИКТОВ: А воспоминания?

К.ФЕОКТИСТОВ: А для меня это почти одно и тоже. Появилась у меня какая-то идея, мне с этим хочется с кем-нибудь поделиться, потому что иначе бессмысленно это делать.

И.МЕРКУЛОВА: Спасибо. Я напоминаю, что у нас в гостях были Татьяна Егорова, автор книги "Андрей Миронов и я", Вячеслав Костиков, написавший книгу "Роман с президентом" и Константин Феоктистов, автор книги "Траектория жизни".

А.ВЕНЕДИКТОВ: Покупайте, читайте, спорьте, верьте, не верьте, звоните.