Евгений Евтушенко - Интервью - 2000-12-29

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" поэт Евгений Евтушенко.

Эфир ведет Ирина Меркулова

И. МЕРКУЛОВА: Евгений Александрович, если позволите, начнем мы с такого животрепещущего вопроса новый российский гимн. Я знаю, что у Вас был свой вариант.

Е.ЕВТУШЕНКО: Да. Я это писал, по-моему, уже лет 6 тому назад на музыку Глинки. Очень интересная деталь: мне дали сначала ритм, так называемую рыбу, как говорят профессионалы. Я не знаю, кто это сделал. Кто-то, кто, видимо, не хотел, чтобы у меня получились слова. Я перезвонился с Андреем Петровым. И когда я, в восторге от того, что написал эти слова, ему читал, он сказал: "Женя, мне это очень нравится как стихи, но совершенно другой ритм". Это был ритм, который официально мне был дан министерством культуры. Когда я сообщил министру культуры Сидорову, он сказал, что при всей его попытке обнаружить, кто мне дал фальшивый ритм, она не имела успеха. И тут же мы с Андреем стали работать. Я был в Америке в это время, преподавал русскую поэзию. Я звонил все время, мы добились, и текст был создан. И мне кажется, что он был совсем неплохой. Но это мое субъективное мнение. Он лежал на столе у Ельцина, Ельцин показывал многим людям, мне эти многие люди рассказывали, когда я спрашивал их мнение. И вот, один из его приближенных (я не хочу называть его фамилию) вдруг уронил зерно сомнения. Вы знаете, у меня в "Братской ГЭС" были такие стихи: "Трон всегда в рабстве у собственных ножек". То есть, иногда многие высокопоставленные люди, когда они не совсем уверены в своем собственном мнении и вообще его иногда не имеют просто-напросто, они слишком полагаются на своих помощником. Он ему сказал: "Как это у Евтушенко есть такие строчки: "Разве совесть в лагерной могиле (но это был такой вопрос, мне казалось, что в гимне нельзя обойти трагедию)/Невиданно доселе в мире самогеноцида"?". Потому что даже элемент такого самопокаяния перед историей должен был быть. И покаяние по всем христианским канонам человека не принижает, а даже возвышает. Покаяние, если хотите, - это гражданское мужество. И он сказал: "Как это "где совесть"? Борис Николаевич, наша совесть в Кремле, и ее зовут "Борис Николаевич Ельцин". Мне просто сказали свидетели этого анекдотического эпизода. И показали, что там есть сомнения у самого Ельцина. Я просил, чтобы дали возможность исполнить, записать этот гимн и прослушали бы. Я не получил этой возможности. Здесь, кстати, на вашей радиостанции "Эхо Москвы", я столкнулся вскоре это было очень давно, несколько лет назад с уже спикером нашего парламента Селезневым и вручил ему текст этого гимна и просил, чтобы распространили среди депутатов Думы. Он мне даже не удосужился позвонить. То же самое давал тогда занимавшему довольно большой пост в правительстве Шахраю. Он не удосужился ничего сделать, тоже мне не позвонил. Я этот текст давал в руки Чубайсу, просил его поговорить с Ельциным, ему текст понравился, но он говорит, что там есть какие-то мнения и т. д. Здесь, когда пришел Владимир Владимирович Путин, я не оставил этой идеи, я опять просил только одного: чтобы записали с оркестром, потому что музыка Глинки хорошая, это неправда, что музыка незапоминающаяся. Музыка не запиналась только потому, что у нее не было слов. Вообще, надо сказать, что постановка вопроса, когда решается отдельно музыка и текст, абсолютно непрофессиональна и показывает низкую культуру тех людей, которые собираются решать таким образом этот вопрос. Кроме того, мне Кобзон сказал одну интересную вещь, которую я сам забыл. Дело в том, что незадолго до смерти Эдуарда Колмановского мы с ним написали песню. И вы знаете, мы ее так и назвали "Гимн родине". И там был прекрасный припев. Ее исполняли один раз. Потом Эдик умер, как-то не получалось.

Да славится красавица страна, где правда не умрет,

Да здравствует, да властвует великий государь-народ.

То есть я впервые перевел это понятие великого государя по отношению к народу. Разумеется, не просто к так называемому безъязыкому большинству, на которое сейчас так любят ссылаться. У меня были и Толстой, и Уланова, и Чехов, и Сахаров. Это тоже для меня народ, народ, из которого не исключается интеллигенция, а как раз является воплощением сути и нравственности народа. И то же самое, я написал письмо Путину. Прямого ответа я от него не получил. Я звонил Волошину, просил с ним поговорить, он мне не позвонил обратно. Я общался с двумя помощниками президента. Я просил их, чтобы они попробовали связаться с оркестром, чтобы дали какое-то указание, чтобы попробовали спеть. Нет. Я думаю, что дело было не только в словах. Когда решаются такие вопросы, это были и слова, которые, может быть, кого-то не устраивали, но также это было имя человека, которое кого-то не устраивало. Вот и все. Один раз я слышал эти слова в исполнении Иркутского хора детей. Но я необъективен, повторяю, многие люди плакали, я это видел. Я, конечно, плакал. Мне показалось, что они поются хорошо. Так что позицию свою по поводу гимна я высказал сразу уже, когда так скоропалительно стали это дело решать. Мне кажется, нельзя третий раз совершенно иное время втиснуть в тот же самый, уже третий раз перелицованный костюм.

И. МЕРКУЛОВА: Вы знаете, один из наших слушателей сравнил этот гимн с сэконд-хендом.

Е.ЕВТУШЕНКО: Да, это поношенный уже. И, кроме того, я вам скажу еще одну вещь. Уж если там кого-то не устраивала моя фамилия по каким-то причинам, то я бы сказал так. Только я хочу, чтобы меня правильно поняли. Я очень люблю Сергея Владимировича Михалкова как талантливого детского писателя. Я воспитывался на его стихах. Я вообще его люблю, он талантливый человек. И дети у него очень талантливые. Но я его не уважаю. Вы понимаете, так может быть в жизни: любите, но не уважаете. Потому что его трудно уважать за беспрестанно меняющуюся его позицию, да и позиция ли это. Я уважаю человеческую эволюцию. Сахаров плакал, по собственному признанию, когда умирал Сталин, но потом он стал развиваться, его глаза стали открываться. Как же так получается? Наш президент встречается с Солженицыным, приходит к нему с большим букетом цветов. Это дань уважения, и очень хорошо, что наш президент это сделал. А потом поручается текст гимна Михалкову, человеку, который исключал одного из величайших российских писателей из Союза.

И. МЕРКУЛОВА: Наш радиослушатель Андрей упрекает Вас, Евгений Александрович, в том, что Вы променяли Россию на Америку.

Е.ЕВТУШЕНКО: Это кто же меня упрекает так?

И. МЕРКУЛОВА: Наш радиослушатель.

Е.ЕВТУШЕНКО: Какая профессия, собственно?

И. МЕРКУЛОВА: Не знаю, он мне не представился, чем он занимается профессионально.

Е.ЕВТУШЕНКО: Что значит променял Россию на Америку? Я могу с ним поговорить сейчас?

И. МЕРКУЛОВА: Я не знаю, но, если он нам позвонит в 17.35, я думаю, что

Е.ЕВТУШЕНКО: Я хочу задать вопрос ему: где были написаны "Мертвые души" Гоголя? А Вы помните, кстати?

И. МЕРКУЛОВА: На курорте.

Е.ЕВТУШЕНКО: Они были написаны в Риме. Где были написаны многие лучшие рассказы Тургенева? Во Франции. Достоевский в Германии. Чехов то же самое. Где была написана песня такого поэта, о котором, может быть, Андрей, который употребил такое, я бы сказал, бестактное выражение, как "променял Россию на Америку" Где была написана такая песня, которую знал весь наш советский народ, "Хотят ли русские войны"? Кстати, написанная, по-моему, Евтушенко. Она была написана на Кубе. Это очень убогий взгляд. Что вы хотите? Вы хотите, чтобы мы снова жили, как наши колхозники? Чтобы наши паспорта лежали в сельсовете? Чтобы мы не могли без этих паспортов передвигаться по собственной стране, по земному шару? Слово "променял" в данном отношении звучит с оттенком, как будто я предал свою родину. И Бог вам такую вещь не простит. Вы подумайте об этом и - не надо мне по телефону или по радио извинитесь перед Богом и передо мной, которого вы так оскорбили нечаянно за то, что Что я делаю в Америке? Я преподаю. Что я преподаю в Америке? Я преподаю в Америке русскую поэзию, русскую прозу. И американцы, которым я прививаю любовь к России, к ее истории это совсем уже другие американцы. У этих американцев уже никогда не будет высокомерного взгляда на Россию, если они видят какие-то наши трудности, нашу мафию, они никогда не будут смешивать Россию Они любят Россию, они приезжают сюда и уже дружат с новым поколением, которое войдет в новое тысячелетие.

И. МЕРКУЛОВА: Может быть, Вы что-нибудь из нового нам почитаете?

Е.ЕВТУШЕНКО: Вы знаете, что. У меня есть Во-первых, я написал стихотворение.

И. МЕРКУЛОВА: Я вижу, это написано от руки.

Е.ЕВТУШЕНКО: Да, это написано от руки, я не успел перепечатать. Я начал писать это вчера. Я ездил в Брест на встречу с моими читателями. Очень был рад снова вернуться в этот, действительно, город-герой. У меня случилась невероятная вещь. Если вы видели фильм "Детский сад" о моем детстве, я ведь когда-то был, когда в эвакуацию направлялся зимой к своей бабушке, я был практически в восьмилетнем возрасте практически один полгода. Когда спекулянты на базаре сломали мне ребра, то выручила меня сибирская шпана. Они были воры, но какого-то робингудовского склада: они крали только у спекулянтов. Тем не менее, они меня научили вытягивать бумажники, снимать часы, я даже этим забавлялся, было, как игра, в 1941 году. И вдруг меня обокрали в поезде "Москва-Брест", причем, усыпили, очевидно, клофелином. Подложили что-то в чай. Потом они взяли у меня все, что было: доллары какие-то были, рубли. Но вдруг я увидел, что мне просунули под дверь, чтобы я заметил, мой бумажничек. И в этом бумажнике они мне оставили, чтобы я с голоду не умер, как говорится, не пропал, они мне оставили рублей 200, 10 каких-то затерявшихся почему-то канадских долларов (американские они взяли себе), украинскую гривну и, что самое главное, билет Союза писателей. То есть они узнали, кому это принадлежит. Я рассмеялся этому, что вот, наконец, я увидел знак уважения к слову "писатель". И я написал такие веселые стихи:

Уважение к писателям умерло вместе с цензурой,

Лучший в мире читатель был сказкой советской, лазурной.

Лишь на флаге оставив полоску такой иллюзорной лазури,

Видя столько раздетых, разутых, глаза мы раздули.

Дейл Карнеги сейчас популярней в России, чем "Доктор Живаго",

Как листы из свинца, неподъемны для многих страницы "ГУЛАГа",

И зевали во всю, Солженицына слушая, думцы,

И бои тошнотворно скучны, правдолюбцы, угрюмцы.

Разделился народ: кому просто сума, кому суммы.

И властителей дум заменили властители Думы.

И гораздо известней, чем самый изысканный лирик,

Наш политик известный по прозвищу "Жирик".

Даже наш президент на газетчиков, не на поэтов сердит,

ФСБ за поэтами только в полглаза скучающе полуследит.

Но я в поезде ехал из стольной Москвы и до города Бреста,

И, мне, усыпив клофелином, бумажник мой сперли прелестно,

Но, забрав мои доллары и "деревянные" наши с размахом,

Мне оставили гривну украинскую с Мономахом

И еще, как читателей русских достойный ответ,

Мне вернули потрепанный в бурях эпохи

Писательский членский билет.

Русский стих не погибнет, он будет всегда жив-здоров,

Если есть уважение к поэтам России

Не только у честных людей, у воров.

И. МЕРКУЛОВА: Замечательно. Так уважение есть, или оно умерло?

Е.ЕВТУШЕНКО: Нет, это кажется, что оно умерло. Видите, такой маленький факт. Я когда говорил проводницам: они что, подкидывают, что ли, документы? Нет, видите, это поляки подкидывают, а у нас нет, пытаются использовать. Мне сказала одна проводница: "Я думаю, Евгений Александрович, то, что они вам оставили еще и деньги, это все же указывает, что им как-то немножко и стыдно стало".

И. МЕРКУЛОВА: А может, это потому, что это были Вы?

Е.ЕВТУШЕНКО: Все-таки еще это был профессиональный членский писательский билет. И вообще, я вам скажу: не надо так слишком преувеличивать, что поэзия забыта. Некоторые даже сейчас перефразируют мои слова: "Поэт в Росси меньше, чем поэт" - и ставят знак вопроса, а иногда даже восклицательный знак. Нет, наша профессия существует все равно. И я вам скажу, почему сейчас меньше читают стихов. Давайте по совести скажем, у нас много способных ребят, но у нас очень давно не рождалось крупного национального молодого поэта. Практически после нашей плеяды "шестидесятников" был один крупный поэт это Иосиф Бродский. Но пусть на меня не обидятся поклонники Бродского, я не могу считать его национальным русским поэтом. Это не имеет никакого отношения к его национальности, потому что он, особенно во вторую, эмиграционную, часть своей жизни, действительно, в себя впитал университетский стиль американской поэзии. Мне, если честно, больше нравятся его стихи русского периода: "На Васильевский остров я приду умирать", "Рождественский романс" и др. Но у Бродского замечательная поэтика, свой синтаксис, свое лицо. Если вы найдете стихи Бродского без подписи, то вы их сразу узнаете, это его собственное клеймо мастера. Хотя его подражатели, которых расплодилось очень много, им уже несть числа. Поэт Александр Межиров вы тоже можете обвинить его, что он променял Россию на Америку, - который сейчас живет в Портленде, очень здорово сказал об этом: "Современная молодая поэзия сейчас похожа на хоровое исполнение сольной арии Бродского". В свое время, было повальное подражание Евтушенко, Вознесенскому. Всегда крупные поэты это крупные индивидуальности. Именно в этом сила Бродского. Но то, что молодые люди сейчас не так любят поэзию, как раньше, во многом объясняется тем, что нет их ровесников -сильных поэтов, настоящих, крупных, масштабных. И потом, их ровесники пишут стихи без доли романтизма, без доли даже крошечного идеализма, поэтому они не могут увлечь за собой, опять поднять интереса к поэзии. Но, наоборот, я хочу сказать, к сожалению, получается так, что читают стихи неплохо сейчас, просто молодежь у нас нуждается в том, чтобы сейчас появились новые поэты, которые бы захватили их.

И. МЕРКУЛОВА: Здесь сообщение на пейджер для Вас, Евгений Александрович, но оно не подписано, я поэтому не могу сказать, тот ли это человек, которые прислал сначала Приносит извинения за Америку. В принципе, нам запрещено читать сообщения без подписи, но мне казалось, что

Е.ЕВТУШЕНКО: Я просто очень рад, если этот тот же самый Андрей, который меня спросил. Может быть, я что-то объяснил ему из своей позиции. Просто ведь сердце настоящего писателя, который любит свою родину, где бы они ни находился, - это территория родины. Иначе он не может жить. Мне очень приятно.

И. МЕРКУЛОВА: И, тем не менее, вопрос такой вдогонку. Мы говорим о том, что у нас мало читают. Вы рассказываете американцам о русской поэзии.

Е.ЕВТУШЕНКО: Только что в курсе славистики я прочел целый семестр курс по Окуджаве.

И. МЕРКУЛОВА: Может быть, нам бы тоже хотелось, мне кажется, послушать вас.

Е.ЕВТУШЕНКО: Во-первых, я читал лекции о поэзии, у меня было 104 передачи по телевидению. И рейтинг этих передач был огромный. Это было около 12 миллионов. Хотя сначала не верили, пытались даже снять. И, в конце концов, именно те, кто пытались снять эту передачу и говорили, что сейчас народ потерял интерес к поэзии, - именно эти люди вынуждены были дать мне премию "ТЭФИ" за лучшую культурную передачу. Так что я преподавал с экрана телевизора. Кстати, мне Политехнический музей, где я ежегодно праздную свой день рождения, 18 июля, и всех вас приглашаю снова в этом году, - у них есть идея, чтобы я вживую прочел этот курс лекций.

И. МЕРКУЛОВА: Вы это планируете?

Е.ЕВТУШЕНКО: Мы с ними должны на эту тему поговорить. Вообще, у меня очень неожиданный этот год. Сейчас вы будете даже ошеломлены. Мне предложил сделать совместное выступление с ним (вы даже не можете представить, кто)

И. МЕРКУЛОВА: Я заинтригована.

Е.ЕВТУШЕНКО: Михаил Задорнов. И вы знаете, что. Выяснилось, что он знал мои стихи еще с ранней юности, их исполнял, и ему влетало за это. Мы с ним встречались, поговорили, я был на его концерте. Он меня поразил. Вы знаете, он вообще не клоунствует и не паясничает, в отличие от многих наших даже талантливых сатириков, он выступает как писатель. И я, кажется, соглашусь. Я не во всем, повторяю, согласен с ним. В частности, я не согласен с его формулировкой насчет гимна, когда он сказал, что против этого гимна выступают те, которые уже наворовали и боятся, что у них это отберут, а за выступают те, кто хотят наворовать. Я знаю очень многих хороших и достойных людей, которые и не воровали, и не собираются воровать, но они тоже очень расстроены этим скоропалительным решением, которое, к сожалению, не способствует единству нашего общества. Ведь что получится? Получится, например, что люди, обожающие Сталина, конечно, будут вставать и петь первый вариант с именем Сталина; брежневисты, более умеренные люди, они будут петь брежневский вариант, как они помнят. Молодежь будет петь многочисленные пародии на этот гимн; ребята из школы уже поют: "Однажды в студеную зимнюю пору" и т. д. А некоторые будут сидеть, а другие люди будут бить тех, кто будет сидеть, то есть то как-то не так. Знаете, одна женщина сделала гениальное предложение: надо было какую-нибудь песню взять, которую все любят. И вдруг сказала просто: а почему бы не "Я люблю тебя жизнь"? Это так просто было бы: взять что-то такое, действительно, что объединило бы всех.

И. МЕРКУЛОВА: Евгений Александрович, я предлагаю Вам послушать телефонные звонки, потому что нам звонят очень давно. Давайте наконец-то дадим слово слушателям.

Е.ЕВТУШЕНКО: Конечно.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Меня зовут Раиса Аркадьевна. Евгений Александрович, я хочу себе сделать новогодний подарок поговорить с Вами.

Е.ЕВТУШЕНКО: Но вы знаете, что нас слушают очень многие люди.

СЛУШАТЕЛЬ: Я знаю, я быстренько. Вы самый мой любимый поэт, я Вам желаю жить долго-долго, где хотите, только живите и дарите людям свой талант, от которого людям становится светлее на земле.

Е.ЕВТУШЕНКО: Спасибо большое, я очень тронут.

СЛУШАТЕЛЬ: Спасибо Вам большое. Я Вас очень люблю.

Е.ЕВТУШЕНКО: Я еще хочу сказать одну вещь: спасибо, что где бы я географически ни находился, все равно я всей душой и сердцем в России.

СЛУШАТЕЛЬ: Я не сомневаюсь. Я люблю вас. Будьте здоровы.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Я старая поклонница Евгения Евтушенко. Я слушаю Вас, Женя, с большим наслаждением. Я благодарна Вам за Ваше творчество. Где Вы ни были (я повторю то, что сказала предыдущая женщина), Вы русский писатель, Вы русский поэт. Дай Вам Бог счастья, здоровья, всего хорошего.

Е.ЕВТУШЕНКО: Спасибо огромное. Кстати, хочу сказать, что не эмигрировал, я российский гражданин, и слухи о моей эмиграции, перефразируя Марка Твена, несколько преувеличены. Как это я могу эмигрировать? Это все равно, что эмигрировать из собственной души. Спасибо вам.

И. МЕРКУЛОВА: Я бы хотела обратиться к нашим радиослушателям. Мы все-таки хотели бы вопрос от вас услышать.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Меня зовут Виктор Васильевич. Евгений Александрович, я чуть помоложе Вас. Но, тем не менее, я читал со сцены Ваши стихи и, в частности, "Кубинский цикл". Будучи в Америке, Вы не посещали Кубу? Вы, конечно, знаете, такие стихи, как "Шарманка, шарлатанка"

Е.ЕВТУШЕНКО: Да, это стихи Окуджавы, посвященные мне.

СЛУШАТЕЛЬ: Да. Может быть, Вы расскажете, в связи с чем он посвятил Вам этим стихи? Особенно конец: "Расплата за ошибки она ведь тоже труд/Хватило бы улыбки, когда"

Е.ЕВТУШЕНКО: Да, вы знаете, эта песня Действительно, я очень мало пою, у меня очень ограниченный репертуар. Но однажды в хорошей компании я спел Булату эту песню, и он так заулыбался и сказал: "Как вы так угадали?" Я спел, насколько я могу, и Булат мне сказал: "А как ты здорово угадал! Я, действительно, думал о тебе, когда писал это четверостишие". Это он сказал только мне, а вы сейчас об этом догадались. Спасибо вам большое за эту догадку.

И. МЕРКУЛОВА: У нас очень большое количество сообщений на пейджер, и все время звонят телефоны. Но у нас, к сожалению, очень мало времени остается. Я прошу вас что-нибудь еще коротенькое нам прочесть.

Е.ЕВТУШЕНКО: Что же? Сейчас уходит тысячелетие и наступает новое. И вот, одно из моих последних стихов, написанное 25 декабря:

Швыряют камни в Вифлееме дети,

Гимн сталинский опять в полночный час,

Чугунные шаги тысячелетья

По трупам уходящего от нас.

Любили в нем, за проволокой гибли,

В нем строили Второй и Третий Рим,

В нем были Микеланджело и Гитлер,

И Шостакович с Игорем Крутым.

Тысячелетье было гениально,

Но превращало столькое во зло,

Тысячелетье было так обвально,

Что выжившим печально повезло.

Все меньше в мире нашего народа,

И, как шагрень, сжимается страна,

И снова угрожает несвобода,

Когда свобода так развращена.

Уже Мессией мы себя не прочим,

Смесь попрошаек это шутовство.

Мы жалко ищем будущее в прошлом,

Но никогда там не найдем его.

Зомбированный самогеноцидом,

Запуганный ЧК и КГБ,

Народ мой русский, я тебя не выдам,

Хотя я горько плачу по тебе.

Я Пушкину и Сахарову верю,

Но никакому лживому вождю,

В империю я забиваю двери,

В тысячелетье новое вхожу.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" был поэт Евгений Евтушенко.