жизнь в Великобритании - Дмитрий Ситковецкий - Интервью - 2000-12-23
23 декабря 2000 года
В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" скрипач и дирижер Д. Ситковецкий
Эфир ведут К. Ларина и Р. Валиулин
К. ЛАРИНА: Добрый день, Дмитрий, здравствуйте. Приветствуем вас на родине. Я уже говорила здесь час назад, что была на вашем концерте в консерватории, получила просто колоссальное наслаждение от вашей работы, от вашего творчества и подумала вот о чем. Музыканту вообще не нужно никакого языка знать, достаточно родного, потому что все можно универсально Искусство понятно в любой стране мира, общение с музыкантами, когда вы работаете в качестве дирижера, тоже понятно, ведь нет отдельных жестов
Р. ВАЛИУЛИН: Кстати, вопрос: они по-другому дирижируют или так же?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Дирижируют, в принципе, так же, дирижерские какие-то жесты тоже достаточно универсальны. Вы теоретически абсолютно правы. Во-первых, у нас, у музыкантов, есть еще интернациональный язык итальянский, потому что все музыкальные термины, как правило, на итальянском языке. Поэтому можно на репетиции, не зная языка, обходиться итальянскими терминами.
К. ЛАРИНА: Но с другой стороны, как человек ведет себя на сцене, когда он работает (я говорю о Дмитрии Ситковецком), я понимаю, даже если я ничего не знаю, что это не наш человек, человек не отсюда. Я не знаю, что это такое: то ли ощущение какой-то свободы, то ли особый какой-то артистизм, который приобретается, когда вы находитесь в каком-то другом пространстве, другом поле. Может быть, вы сами на этот вопрос ответите? Как вы понимаете?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Видите ли, сейчас у меня интересный такой рубеж жизни: ровно половину своей жизни я уже прожил на Западе. Мне сейчас 46 лет, а я уехал в 23 года. Поэтому как раз полжизни я прожил здесь, и полжизни я уже живу там. И конечно, большую часть сознательной жизни я уже прожил там. Насчет языка это так и не так. Конечно, можно жить, и музыканты счастливый народ в этом отношении, потому что нам не нужно изучать язык, чтобы сдать экзамен, как медикам или актерам, которым язык просто необходим; писателя нужно переводить и т. д. У нас язык интернациональный, поэтому можно начать работать сразу, поэтому так много музыкантов и уехало в свое время, потому что у нас было больше шансов, чем у кого-то. С другой стороны, чтобы, находясь на Западе, не продолжать свою жизнь, как музыкальные туристы, - то есть все время делать то же самое, но как бы человек все время в поездке находится, в затяжных гастролях, - все-таки нужно, переехав (а я в свое время уезжал, билет у меня был в одну сторону, в 1977 году никто не думал)
К. ЛАРИНА: А почему вы это сделали? По семейным обстоятельствам?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет. Были семейные обстоятельства немножко необычного рода, потому что я уезжал не только от системы, хотя и от системы тоже, потому что мне было совершенно ясно, как здесь делаются так называемые музыкальные карьеры, что за этим стоит, какие компромиссы нужно делать, как себя нужно вести. Почему? Потому что я родился в семье знаменитых музыкантов: мой отец, Юлиан Ситковецкий, был одним из самых выдающихся скрипачей, к сожалению, рано ушедший.
К. ЛАРИНА: Почему?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Он умер от рака легких, в 32 года, в 1968 году. А моя мать, ныне здравствующая знаменитая пианистка Белла Давидович, была здесь очень известной. И, поскольку у нас вообще музыкальная династия я четвертое поколение профессиональных музыкантов, - то, в общем-то, мне ничего, кроме музыки, и не желалось, и мои родственники не думали, что я чем-то другим буду заниматься. К счастью, у меня способности были к этому. Но с другой стороны, находясь в этой системе, именно потому, что я уже не первое поколение музыкальное, я знал прекрасно, что за этим всем стоит: какая колоссальная работа, в первую очередь, и что в этой системе меня ждет. И поэтому мне непонятно было, какая ценность у меня самого, потому что меня знали абсолютно с рождения, я на концерты никогда билет не покупал, меня знали все нянечки, все администраторы, все директоры залов, и многие концерты, которые я получал, и первые успехи, мне было непонятно: это потому, что я что-то такое умею, или потому что так хорошо относятся к моей семье. И я хотел все-таки выяснить раз и навсегда, что же я сам из себя представляю, на что я способен. И когда я уехал в Нью-Йорк в 1977 году, когда я туда приехал, не знали ни моего отца, потому что он там никогда не играл
К. ЛАРИНА: А вы в никуда ехали, или были какие-то предварительные контакты?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет, у меня ничего заранее сделано не было, когда уезжал, я знал, что я хотел уехать в Нью-Йорк, потому что после Московской консерватории, которую я не закончил, потому что, если бы я ее закончил, меня сразу бы упекли в армию, поэтому я ее сознательно не закончил, и я хотел конкретно у Ивана Голомяна заниматься (это был замечательный педагог, тоже из России).
К. ЛАРИНА: И ваша мечта сбылась.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Да. Я хотел закончить свое музыкальное образование там. И, конечно, Нью-Йорк это, конечно, центра, по крайней мере, американского мира, один из самых великих городов, самый трудный, наверное, для выживания.
К. ЛАРИНА: А вы дот этого там были уже?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Никогда.
К. ЛАРИНА: То есть это было буквально в первый раз, и навсегда?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Я был на Западе буквально два раза до этого. СИТКОВЕЦКИЙ: когда мне было 12 лет, я выехал в Прагу (это еще не был Запад), потом я выехал на конкурс в Монреаль в 1975 и был в Берлине и в Будапеште. Вот, 4 раза до этого я выезжал, два из них было на Запад.
К. ЛАРИНА: Ну, как, Нью-Йорк не испугал вас сначала?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет, честно говоря. Конечно, это впечатление не для слабонервных. Но, поскольку у меня выхода не было, я туда приехал и не мог сказать: "Ой, чего не то. Вернусь-ка обратно". Нет, этого уже не было.
К. ЛАРИНА: А были такие моменты?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет. У меня не было, потому что я выехал в 23 года.
К. ЛАРИНА: А у мамы?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Мама здесь осталась, я уехал один абсолютно, я оставил всех здесь.
Р. ВАЛИУЛИН: Хотелось бы узнать, Дмитрий. Вы говорили, что вас притесняли здесь, что в 23 года вы понимали, что вас ожидает Как можно притеснять музыканта, который играет Баха, например? Чем система тогдашняя коммунистическая, социалистическая могла вас ограничить в ваших возможностях?
К. ЛАРИНА: Да. Вас же никто не заставлял играть гимн советского Союза.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет. Но тем не менее, начиная с XXII съезда партии я играл каждый раз в ансамбле скрипачей: сначала как маленький ученик, позже как
К. ЛАРИНА: Что играли?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: лауреат. Это был ансамбль "Унисон скрипачей". Мы играли Крейслера "Прелюдию аллегро", собирали всех, там стояли в первом ряду Ойстрах,Коган, Безродный, а за ними уже там дальше. Потом я постепенно шел в первые ряды, поскольку я был уже лауреатом конкурса, и я уже видел членов Политбюро, сидящих в первом ряду.
Р. ВАЛИУЛИН: Так все-таки в чем вас ограничивали музыкально, карьерно?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Во-первых, конечно, все контролировалось, и в смысле репертуара, до определенной степени, потому что нам, конечно, не запрещали играть, например. Музыку Баха
Р. ВАЛИУЛИН: А были запрещенные композиторы в то время?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Да. Например, двенадцатитоновых композиторов практически не играли. Вот, начиная с Шомберга, Берга, потом Кшенка. Это мы просто не знали. Стравинский уже не был запрещен.
Р. ВАЛИУЛИН: В чем была их крамольность, интересно?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Видите ли, они музыку увели в другую сторону. Это считалось проявлением буржуазности, декадентства и т. д. Потом многие композиторы, которые следовали этому движению, в то время живущие в России, такие как Шнитке, Денисов, Губайдулина, - их тоже, в общем, не исполняли.
Р. ВАЛИУЛИН: Был, по-моему, какой-то идеологический отдел ЦК КПСС, который контролировал вот эту ситуацию.
К. ЛАРИНА: Чтобы чуждое нам искусство не просочилось.
Р. ВАЛИУЛИН: Как вы сами определите как музыкант, в чем чуждость-то была вот этих?..
К. ЛАРИНА: В непонятности.
Р. ВАЛИУЛИН: В сложности? В непризывности? В отсутствии
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: В отсутствии социалистического реализма в искусстве. Дело в том, что в музыке, к счастью, если нет слов, схватить за руку и сказать: что вы здесь написали? Поэтому даже атака на Шостаковича была не за симфонию, а за оперу, потому что А то, что он написал в то время, это, конечно, было невероятно рискованно и впереди своего времени, потому что, как это музыкально описывали все эти сцены, для 1934-1935 года это было совершенно неприемлемо. Но, тем не менее, к счастью для музыкантов, композиторов и исполнителей не сажали в лагеря и не убивали, как правило, наверняка, были исключения, но, как правило, их не трогали, потому что у нас, в общем-то, бессловный жанр искусства, и схватить и так просто: что вы написали? нельзя. Если перейти из до мажора в стиль минор, то за это в тюрьму не сажают.
Р. ВАЛИУЛИН: В 23 года у вас была мечта кого-то сыграть, кого-то исполнить, а этого вам не давали? Был такой композитор?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Во всяком случае, я многих композиторов просто не знал. Скажем, весь происходящий уже на Западе так называемый бум барочной музыки, музыки до Баха или времен Баха, вся эта волна так называемого оригинального исполнения, когда на инструментах того времени, это было здесь просто совершенно неизвестно, потому что эта волна разнообразно повлияла на исполнительское искусство. На мой взгляд, самое полезное было то, что какая-то ржавчина, нарост романтического искусства, исполняющего музыку Баха, Моцарта. Там было много уже таких традиций, которые были традициями исполнителей. А музыка барокко нас привела к оригиналу, она стерла этот нарост и эту традицию исполнения, и мы поняли, что же такое ортекст, т. е. оригинальная партитура композитора, и заставила нас посмотреть, что же он там написал. Потому что потом есть Ну, как к "Гамлету" в оригинале вернулись, а не к переводам или к знаменитой постановке, которая уже повлияла на следующие. Вот эти все знаменитые записи И за последние 20-25 лет это очень важное движение, которое в итоге и людей, не относящихся к этой барочной специализации, тоже повлияло, потому что мы сейчас значительно серьезнее относимся непосредственно к источнику, к тому, что композитор написал, и на этой базе начинаем строить свою интерпретацию, я не так, как уже традиция так называемая
К. ЛАРИНА: Дмитрий, а существует мода на исполнителей, на музыку, на манеру? Вы попали в какое время в Америку, если мы говорим о США?
Р. ВАЛИУЛИН: Кто тогда блистал?
К. ЛАРИНА: Что тогда было в моде? Вы же, наверняка, это должны были чувствовать как музыкант?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Конечно. Тогда очень сильно было как раз, с точки зрения скрипичного искусства, очень сильно в гору пошла группа израильских музыкантов, таких как Перельман или Цукерман. Они становились все более и более популярными и, в общем-то, практически доминировали, во всяком случае, в Америке, концертную жизнь. Это очень талантливая группа людей, и в свое время, в конце 60-х годов, есть такой фильм, заснятый с концерта, где играли пять выдающихся музыкантов. Они, в общем-то, повлияли на исполнительское искусство и держались друг за друга, и многие до сих пор. Это был Даниэль Боренбойм, Зубин Мета, который играл на контрабасе в этом квинтете (но это не самая его сильная сторона, он дирижер), Перельман играл на скрипке. Цукерман на альте, а покойная Жаклин Дюпре, гениальная английская виолончелистка, которая была женой Боренбойма в то время, играла на виолончели. Вот 4 человека, которые остались, до сих пор между собой и дружат, и держатся друг за друга. Потом уже следующее поколение. Но они уже определяли моду на долгое время. Потом появились к ним альтернативы.
К. ЛАРИНА: Здесь пришла телеграмма. Я думаю, Дмитрий, что вам будет приятно: "Дмитрий, огромный привет от бакинцев вашей маме Бэллочке. Мы ее помним и любим. Жанна".
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Очень приятно, спасибо.
К. ЛАРИНА: Так что, нас слушает и Баку.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Замечательно.
К. ЛАРИНА: Давайте поедем теперь в Великобританию. Вот, Америка это страна, где все можно, такой Ноев ковчег, где вообще нет никаких корней, культура может быть такой и сякой, и правой и левой, и красной и голубой
Р. ВАЛИУЛИН: Ты знаешь, я, к своему разочарованию, понял, что и Англия тоже настолько перемешана. Я так ожидал в Англии услышать настоящий английский язык. А встретил нас в аэропорту какой-то человек из Нигерии, живущий в Польше, говорящий на жутком английском языке. Я очень разочаровался.
К. ЛАРИНА: Но, тем не менее, Англия. Это де такая консервативная страна. Там есть разница? Для вас была?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: И да, и нет. Вы знаете, Лондон, так же, как и Нью-Йорк, к стране относится очень относительно. Это великий город, конечно, где живет огромное количество людей разных культур, разных языков, это, в общем, тоже Вавилон такой же, как Москва, Париж, Нью-Йорк. Вот эти вот города, конечно, очень там можно найти все. Но если поехать немножко в страну, - а я все-таки страну знаю, я уже 5 лет главный дирижер национального оркестра Северной Ирландии в Белфасте, поэтому я знаю: я бывал во многих городах и Шотландии, и Уэльса, и во многих городах Англии, - там немножко другое. Понимаете, какая штука. С Англией случилась такая неувязка. Это была великая империя, которая владела половиной мира, еще сравнительно недавно, при королеве Виктории, которая дожила практически до XX века. И за этот век это все сильно изменилось. Но я должен сказать, что сейчас (я уже 13 лет живу в Лондоне) Лондон, я считаю, стал, может быть, городом номер один, во всяком случае, одним из самых популярных, самых живых и интересных городов мира. Там как раз есть определенный ренессанс. Но это как раз связано с прибытием туда иностранцев, потому что известно, что английская кухня, например, не пользуется большой популярностью.
Р. ВАЛИУЛИН: Как же?! А бифштекс знаменитый?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Или kidney pie это пирог с почками. Ничего хорошего в этом нет. Но на самом деле, культура пуританской кухни, поэтому удовольствия от еды многие столетия не разрешалось это делать. Сейчас там можно найти рестораны самые лучшие, но они, естественно, или французские, или итальянские, или японские, или китайские, какие угодно, индийские.
К. ЛАРИНА: Ваша бытовая жизнь это жизнь нормального англичанина, лондонца?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет, конечно. Собственно, больше на лондонца, вернее, на лондонку похожа моя дочка, поскольку она родилась уже в Лондоне (ей 11 лет), она и говорит, естественно, по-английски, как абсолютно коренная, потому что она там родилась. Жена у меня американка, поэтому у нас три акцента в семье. Когда мы ездим, никто не может понять. Когда ее слышат, все реагируют, как на что-то свое; потом слышат маму это уже нью-йоркский акцент, а у меня свой собственный, даже не понятно, русский или нет.
Р. ВАЛИУЛИН: Бакинский.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Бакинский, вот именно, особенно в английском языке. Поэтому, конечно, это интернациональный город. И школа, в которую она ходит, - настоящая, замечательная английская школа. Там можно встретить детей из самых различных семей: из Америки, из Южной Африки, из Израиля, из Японии, из Китая, Гонконга - откуда угодно. В этом отношении Лондон очень сейчас.
Р. ВАЛИУЛИН: Но 20 лет назад такого не было.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Такого не было. И вообще, там есть традиции, совершенно непоколебимые. Например, мой хороший друг, Леонид Владимиров, - вы, наверное, знаете его по BBC, он там массу лет, с 1966 года, - вот он член такого типичного английского клуба "Atenem". Только мужской клуб, во-первых, женщины могут только прийти вечером на ужин в присутствии членов клуба, и все. На там диване, на котором я сидел, сидел Дизраэли или Конан Дойл. Это очень старый клуб, типичный английский. Там, например, в библиотеке, когда я снял (по привычке, у меня особых комплексов нет) пиджак (стало тепло), ко мне подошел человек и сказал: "Вы знаете, у нас в библиотеке без пиджака не сидят". Вот такие вот вещи. Это немножко анахронизмы.
Р. ВАЛИУЛИН: Книжки-то можно читать вообще?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Книжки да. Там читают во всю. И театр, я думаю, в Москве потрясающий театр и в Лондоне. Вот эти два города, я думаю, по театрам самые интересные в мире, потому что Нью-Йорк это больше бродвейские шоу, там такого настоящего театра нет. Там масса всего, концертная жизнь невероятно активная, там масса залов, масса оркестров и масса приезжих, потому там очень в этом отношении жизнь Вот, я знаю, был такой человек, который ходил на все концерты в Москве. Сейчас он почему-то оказался в Лондоне. И он сейчас просто в постоянной эйфории, он за 200 дней прослушал, по-моему, 300 концертов. Он просто живет в концертных залах. И когда я его спросил, а как по сравнению с Москвой, он сказал, что в Лондоне минимум в пять или в шесть раз больше концертов. Поэтому жизнь, конечно, интересная. У меня кочевая жизнь, я, в общем-то, Лондон вижу максимум 3 месяца в году.
К. ЛАРИНА: Но все равно это для вас ощущение дома?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Я себя, как дома, чувствую в Нью-Йорке, в Лондоне
К. ЛАРИНА: не верю в это. Мне кажется, что
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Дом как мой собственный дом, когда я приезжаю
К. ЛАРИНА: Когда вы говорите: "Я хочу домой". Что вы имеете в виду, когда так говорите?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Семья. Я сейчас поеду домой. Там у меня семьи нет, я там только одну ночь пересплю, и поеду в Швейцарию, где моя семья катается на лыжах. Вот это будет мой дом.
Р. ВАЛИУЛИН: Скажите, где тапочки в вас? В каком доме?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: С собой, в чемодане. Жизнь кочевая, но, конечно, есть какие-то места, где есть друзья, родственники, там себя чувствуешь, как дома. Из больших городов, я думаю, что в этих трех городах я чувствую себя абсолютно как дома. Здесь я вырос вообще Есть 4 города: в Баку еще, где я родился, там я себя чувствую абсолютно как дома.
К. ЛАРИНА: А вот, скажите, праздники в Англии стали вашими праздниками? Вы их отмечаете вместе со всей страной? За исключением праздников общечеловеческих, за исключением Рождества и Нового года.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Есть, конечно, какие-то традиции. Например, у них сейчас будет Значит, Рождество в понедельник, а вот в Англии, насколько мне известно, на следующий день (такое смешное название) Boxing day. Но этот не значит, что люди занимаются боксом. Это коробки подарков, они друг другу дарят подарки 26-го. Это типично английское. Есть американские праздники, например, День благодарения я очень люблю.
К. ЛАРИНА: С индейкой?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Да.
Р. ВАЛИУЛИН: У вас какие-нибудь обычаи, английские привычки вызывают улыбку? Над чем-то хочется посмеяться?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Ну, посмеяться есть над многим. Но, вы знаете, у англичан одним качеством я восхищаюсь, и оно приносит мне огромную радость. У них, действительно, потрясающее чувство юмора.
К. ЛАРИНА: О! Вот, про что мы и говорим! Потрясающее! Причем на всех уровнях! Это удивительно!
Р. ВАЛИУЛИН: Я почувствовал что-то такое, хотя объяснить словами не могу. Как вы сформулируете то, что мы называем английским юмором?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Это любая ситуация полностью всерьез не воспринимается. У них, в первую очередь, есть колоссальное качество: они могут над собой смеяться, и это очень подкупает.
К. ЛАРИНА: Не только над шотландцами?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет, над собой. Они сами себя, такое впечатление, всерьез не воспринимают. И это огромное качество. Вот, я был довольно много в Германии, моя жена работала в опере, и мы жили в Висбадене, рядом с Франкфуртом. Вот, у немцев это качество начисто отсутствует. Ну, просто чувства юмора нет. Над собой смеяться они просто не могут. Многие нации такие. А англичане в этом отношении просто чемпионы. У русских замечательное чувство юмора, мы можем пошутить, и анекдоты (особенно в советский период от системы). Но там просто в любой ситуации ирония, которая мне лично близка. Если в этой жизни все воспринимать всерьез, можно уже давно повеситься. А у них колоссальное Вот это их спасает. Они смеются надо всем: над своим климатом, над своими привычками, над своими традициями, над своим произношением, над своей чопорностью они могут смеяться абсолютно надо всем, ну, естественно, и над другими, конечно, тоже. И вообще, они островитяне, они всех воспринимают достаточно приветливо, но тоже на расстоянии. Это тоже экзотика такой человек, как я, для них. Но с другой стороны, это очень хорошо: я себе могу позволить жить так, как я хочу. Они не ждут, чтобы я был такой, как они. Они меня воспринимают таким, какой я есть, в других странах этого нет.
Р. ВАЛИУЛИН: Но это изменилось, наверное, только последнее время. Я знаю, что лет 20-30 назад, если вы называли человека иностранцем, то это было почти оскорблением. Для них иностранец это человек почти оскорбление.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Инородное тело. Нет, этого давно нет, потому что они просто воспринимают всех, как абсолютно других; те, кто не родились на этих островах, - это уже другие люди, инопланетяне немножко.
Р. ВАЛИУЛИН: А есть у них ощущение комплекса вины за века колонизации по отношению к африканцам, которые там живут?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Возможно. Я не знаю насчет вины, но им, безусловно, нужно все эти последние годы сильно перестраиваться, потому что у них колоссально было развито качество: они управляли; другие работали, а они менеджеры. А сейчас им приходится самим работать, вот, в чем незадача. А остальные Много приезжают и живут там, им нравится Лондон, другие места. Но они не принимают их. Север работает очень тяжело, и Север достаточно бедный, И Шотландия, у них там были какие-то забастовки, они живут значительно беднее, чем юг, где Лондон, там это все богаче. Поэтому там тоже свои проблемы, и классовые, конечно, свои. Но что их спасает это чувство юмора.
К. ЛАРИНА: Да. Вот то, что я сказала, еще раз повторю, что поразительно: на любом уровне от таксиста и продавца до добропорядочного какого-нибудь джентльмена, который одет, как настоящий лондонский денди. То есть не имеет значения, на какой ступеньке лестницы человек находится, чувство юмора это врожденное, видимо, и передается из поколения в поколение.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Человек без чувства юмора ими просто не воспринимается. Это значит что-то серьезное, какие-то неполадки.
К. ЛАРИНА: А они умеют хамить, ругаться?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Нет. Ну, хулиганы там есть.
К. ЛАРИНА: Особенно болельщики.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Да, болельщики, футболисты это тяжелый случай. Но в принципе, у них манеры, конечно, лучше, и вообще, они образованнее, чем многие. Они читают много, в школах хорошее образование, очень строгое. Я это вижу по своей дочке, как там обучают. Сначала мы ее на год отдали в американскую школу, но потом забрали, потому что там все свободно, но дисциплины нет настоящей, а в английских школах очень такое строгое. И потом они их разделяют и держат. С этим можно соглашаться, можно нет, но образование очень хорошее.
К. ЛАРИНА: Среди вопросов, который приходят в ваш адрес, можно выбрать, например, вопрос, как вам сегодняшняя Москва? Ольга Сергеевна спрашивает, какие у вас ощущения от города?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Видите ли, слава Богу, я не через 10 лет приехал, а почти каждый год приезжаю, поэтому я, конечно, вижу изменения не такие разительные, которые были бы, скажем
К. ЛАРИНА: Но скачок все-таки был?
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Ну, скачок, конечно. Вот сейчас мои родственники, вот, Саша Ситковецкий, очень талантливый скрипач, который участвовал тоже вместе со мной в концерте, это его московский дебют, он здесь не был 10 лет, его мама, Оля, тоже. Это, конечно, шок в хорошем смысле, потому что Москва очень изменилась, и к лучшему, и город абсолютно мирового значения. И здесь нет такого ощущения, как, я вспоминаю, в 1985 году попал в Японию, тогда все названия по-японски. Было ощущение, что ты где-то находишься совершенно в другом мире. Так себя чувствовали иностранцы раньше в России. Потому что все на русском языке. Сейчас это мировой город, и многое замечательно отстроено, все есть, это тоже, конечно Мы-то жили в другое время. К сожалению, не у всех есть средства, на которые можно это все купить. Но это уже другой вопрос.
К. ЛАРИНА: Очень важно, как мне кажется, что у нас уже мода перестала опаздывать. Потому что раньше, когда выезжаешь за границу, особенно при советской власти, лихорадочно думаешь: что бы такое надеть, чтобы не опозориться, чтобы меня не узнали на улице.
Р. ВАЛЕУЛИН: Я себя поймал на очень радостной мысли. У меня товарищ уезжал в командировку в Швецию. И я, по привычке, думаю: надо бы попросить его что-нибудь купить. И думаю, что мне просить его привезти из Швеции, ведь здесь все есть.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Абсолютно. Я раньше привозил подарки, что-то такое. А сейчас думаю: мы здесь пойдем, ведь здесь все, что там, есть. А в смысле еды почти все, что там, есть здесь, но то, что есть здесь, там нет. Например, квашеной капусты или черного хлеба.
К. ЛАРИНА: Селедка не такая.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Осетрины такой.
К. ЛАРИНА: Так, приближается время обеда. Завершается наша встреча, к большому сожалению. Очень приятно было с Дмитрием поговорить здесь, в студии "Эха Москвы". И в конце вновь о музыке. Я Ренату рассказывала (он, к сожалению, не был на вашем концерте), что вы закончили свою концерт музыкой английского композитора, который, как вы объяснили зрителям, очень популярен сейчас в Англии. Я сразу же эту музыку вспомнила, я вам рассказала, Ренату говорила, говорю слушателям. Эту музыку мы услышали с Ренатом, когда, путешествуя по ночному Лондону, по Темзе, нам показали парламент, Биг Бен, и заиграла эта музыка, величественная, прекрасная английская музыка. Я так понимаю, что это, действительно, такая визитная карточка страны на сегодняшний день. Несколько слов просто об этом композиторе.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Вообще, это абсолютный классик английской музыки, сэр Эдвард Элгар. Он родился в прошлом веке, потом он жил до 1930 или, по-моему, даже до 1935 года, и был, действительно, таким олицетворением музыкального мэтра в Англии. Помимо него можно только назвать Перселла, который жил очень давно, 300 лет назад, или Бриттена, уже более современного композитора. Вот это три самых известных английских композитора. Элгара в Англии обожают, потому что для них это олицетворение английского духа, джентльмена. Он, вообще, производил впечатление даже на такого гениального музыканта как Менухина, с которым он записал свой скрипичный концерт, очень известный, популярный в Англии, когда Менухину было 16 лет. Он был гениально одаренный ребенок, родившийся в Сан-Франциско от русских родителей. И, приехав впервые в Лондон, он познакомился с живым классиком, Эдвардом Элгаром, и тот прослушал его минут пять и сказал: "Все замечательно, вы прекрасно играете. Я пошел на скачки". Вот это был такой типичный английский джентльмен. И, кстати, на Менухина это произвело такое впечатление, что он потом постепенно стал тоже внешне и по своему акценту стал тоже похож немножко на такого английского джентльмена, стал и сэром, и даже лордом. Его уже три года как нет. Мне посчастливилось такую эстафету получить от него, потому что я записал концерт Элгара для скрипки с оркестром, а дирижировал Менухин. Поэтому была такая связь: он с Элгаром записал, а я с Менухиным. Поэтому у меня с Элгаром такая довольно тесная связь. И мой первый дом в Лондоне был на той же улице, где жил Элгар, кстати, в то время, когда он писал этот скрипичный концерт. И то сочинение, которое мы играли на бис здесь, - это 9-я вариация из его самого известного сочинения "Вариации на оригинальную тему". Это, действительно, может быть, самое популярное сочинение в Англии. Его играют, как вы заметили, когда вы подплывали к парламенту. Это олицетворение английского духа. Это очень красивая музыка. И мне было так приятно, что замечательный оркестр "Молодая Россия" под руководством Марка Гринштейна, которым я дирижировал вот эти два концерта в четверг и в пятницу, - они так замечательно играли, как-то прониклись этим духом. И вот таким образом я завершил этот концерт, и у меня очень хорошие воспоминания остались.
К. ЛАРИНА: Спасибо. Я надеюсь, что у вас хорошие воспоминания останутся и от нашей беседы. Всегда рады вас здесь видеть и слышать. Приезжайте. С удовольствием еще с вами встретимся.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Всегда с огромным удовольствием.
К. ЛАРИНА: С Новым годом вас наступающим, с Рожеством наступающим. Большой привет вашей замечательной интернациональной семье.
Д. СИТКОВЕЦКИЙ: Спасибо вам большое.
В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" был скрипач и дирижер Д. Ситковецкий