Козаков Михаил - Интервью - 2000-11-25

25 ноября 2000 года

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" М. Козаков, актер, режиссер, писатель

Эфир ведет К. Ларина

К. ЛАРИНА: Об эмиграции мы много говорили в течение многих-многих лет и десятилетий: уехал-приехал, почему уехал, почему приехал. Но на самом деле, как мне кажется, мы никогда не говорили о том, как это происходит внутри человека, что он при этом чувствует, переживает, почему попытка погружения не состоялась или состоялась. Говорят, что в принципе человек такое существо, оно может где угодно прижиться: может в бараке, может в яме, может в Париже, может в Нью-Йорке. Но на самом деле, все не так просто: человек это вселенная. И вот, одну из таких вселенных мы сегодня пригласили в нам в студию. Это небезызвестный Михаил Казаков, актер, режиссер, писатель, говорю я, потому что вчера, перед нашей встречей, освежила в памяти некоторые страница из актерской книги Михаила Михайловича Козакова "Рисунки на песке. Третий звонок", по-моему, называется вторая часть, да, Михаил Михайлович?

М. КОЗАКОВ: Да.

К. ЛАРИНА: И там как раз страницы, посвященные Израилю. И у меня к вам такой первый вопрос. А вот сегодняшние впечатления, такие воспоминания о воспоминаниях? А так понимаю, что тогда вы писали по живому, практически. А сегодня те же ощущения и впечатления у вас остались? Ничего не изменилось?

М. КОЗАКОВ: Ничего не изменилось. Ну как, я уже около 5 лет живу на родине, в Москве, после репатриации, я бы сказал, на Ордынку к себе, на любимую Ордынку. Иногда я думаю: есть ли у меня ностальгия по Израилю? Есть. Мане иногда вдруг хочется. Думаю, сейчас хорошо было бы, допустим, оказаться на улице Шенкен, где мои студенты (я там преподавал), молодежь любила сидеть. И вот сесть в кафе, с кем-нибудь потрепаться. Но я бываю в Израиле, я езжу на гастроли туда довольно часто и лечился я там, вот, операцию мне делали плеча. Спасибо им. Израиль вообще много сделал доброго для меня в моей жизни, но это уже другая сторона вопроса, хотя важная. Я очень благодарен Израилю за очень многое. Есть такая формула: Израиль мне понравился, я себе в Израиле не понравился. Очень, по-моему, точная формула для меня. Есть такие люди, которые себе нравятся в Израиле, - но об этом мы поговорим, - и они там нашли себя в силу ряда разнообразных причин. Действительно, в трудную минуту моей жизни, в 1990 год, Мишка родился, сейчас Мишке уже 11 лет

К. ЛАРИНА: Да, вы назвали это "колбасной" эмиграцией.

М. КОЗАКОВ: Это не я назвал так, это вообще называлось "колбасная" эмиграция. И, действительно, как-то Мишку удалось поднять, и Зойка там родилась. Много на самом деле хорошего было и интересного. Но главное, пожалуй, не в этом. А в том, что я понял, кто я такой там. Время подумать у меня было: 4 с половиной года. Кто я? Как у Толстого, помните, "кто ты и что ты", когда часы тикают и когда ребенок Ему слышится: "Кто ты? Что ты?" И действительно, каждый человек это отдельный мир, поэтому я сегодня ничего обобщать не буду. Я буду говорить только о своих субъективных, буду очень робко говорить о своих ощущениях, чтобы Не из страха, а из боязни быть неточным перед самим собой. Так вот, мне стало ясно, более или менее, кто я, самоопределиться. Знаете, есть такой совковый комплекс, когда мы все были с трудом выездные или вообще невыездные, вот, поехать за границу это был предел мечтаний. И вот, сказать, жить за границей, вот такой совковый комплекс. И правильно, понятно почем у, когда тебя ограничивали или запрещали, запретный плод сладок. И действительно, побывать, поездить Прочему я должен жить в четырех стенах, а где-то есть Америка, Франция, тот же Израиль, Китай, Япония, я не знаю? И вот, когда я пожил там, я изжил этот совковый комплекс. Я пожил и больше я там жить не хочу. Извините за монолог. Сейчас я доскажу, потому что я бессвязно говорю. И это тоже важный момент. Я очень люблю бывать в Нью-Йорке, я очень люблю этот город, это очень интересный город, живой город. И вот я приезжаю когда на гастроли, и спектакли идут более или менее хорошо, я чувствую себя абсолютно счастливым человеком, иду с детьми с Центральный парк (мы берем детей), иду в музей, в Метрополитен

К. ЛАРИНА: А жить там?

М. КОЗАКОВ: И вот я говорю себе: а вот представь себе, что, ты здесь живешь, вот ты, Миша Казаков, не знающий языка... Ну, в общем, я мог бы его выучить, как иврит я выучил Ну, выучил бы, мог на уровне бытовых бесед разговаривать. И ты здесь живешь, живешь. Вот опять проиграй мысленно эту ситуацию. Мне делается, например, страшно. Я вспоминаю не самого любимого моего писателя Лимонова, когда он на балконе какого-то 21-го этажа небоскреба разделся голый и выл. Теперь. Означает ли это, что эмиграция это так страшно. Я хотел бы быть правильно понят. Я встречал таких счастливых людей в эмиграции, насколько человек вообще может быть счастлив.

К. ЛАРИНА: Простите, Михаил Михайлович, сразу вас спрашиваю. А может быть, перетерпеть, может быть, должен был какой-то более длительный период пройти, прежде чем вас что-то перестало бы мучить?

М. КОЗАКОВ: Наверное, и это. Но я думаю, дело не в этом. Тут надо разобраться.

К. ЛАРИНА: В деталях. Давайте подробнее.

М. КОЗАКОВ: Что для тебя главное в жизни? То есть познать себя. Более или мене человек может до конца себя познать, мне кажется, но более или менее. Что для тебя родина и что для тебя жизнь? Родина это данность, где бы ты ни родился, так оно произошло, это данность. Если тебя не увезли. Разумеется, в год-два-три, когда ты У меня вот внук живет в Америке (сын Кирилла), так он, по-моему, уже американец, я его редко вижу. Его увезли маленьким. А я говорю о себе, лично о себе. Я поехал туда более чем зрелым человеком: мне было 56 лет. Родина это данность. Родина, в первую очередь, для меня (для меня подчеркиваю) это язык. И не просто язык: "Я хочу выпить", "Я хочу спать", "Тебе интересно/не интересно", "Кофе выпьем", "Я тебя люблю", "Ты меня любишь". Нет, язык это что-то другое, язык это дар. Для меня родина это в первую очередь язык. Играть я мог на иврите и даже преподавать мог, ставить студентам, выпускникам спектакли. А вот, как сказано у Цветаевой, "в горькую минуту не обольщусь языком родным, его призывом млечным. Мне безразлично на каком непонимаемой быть встречным". Она имела в виду одиночество, это глобальное, космическое свое одиночество. Но, тем не менее, для меня звучание, звук Я должен слышать. Это не значит, что я кайфую беспрерывно, ходя по улицам в Москве и слушая мат, или кайфую, слушая безграмотную речь по телевидению. И сам боюсь разучиться формулировать внятно свои нехитрые мысли. Когда я начинаю сомневаться: позвонит? позвонит? Я уже начинаю сомневаться. Портфель? Портфель? Углубить? Облегчить? Или облегчить? И так далее. Путаюсь, особенно с этим новоязом сленговым, который идет. Но, тем не менее, эти вот нюансы Вот, почему я так любил всегда поэзию, литературу. Я человек слова. Для меня, на самом деле, сначала было слово не только в метафизическом смысле, но и в буквальном. И это раз. Теперь. Менталитетная, как это принято теперь говорить, вещь. Я здесь по двум-трем фразам, по какой-то ужимке собеседника, я ориентируюсь, с кем я говорю, как и он ориентируется

К. ЛАРИНА: А там нет, естественно?

М. КОЗАКОВ: Там другая совершенно вещь, там не сразу сориентируешься. А я терпеть не могу быть неориентированным, когда попадаю в среду. Это было необычайно не просто. Теперь к профессии. Моя профессия целиком связана с языком, но не просто я зыком, а еще и с мифами. Вот есть у каждого народа свои мифы. Ты можешь быть евреем, живущим в Росси. Татарином неважно. Но ты россиянин, если ты здесь вырос, чувствуешь это дело, любишь, ненавидишь, но у тебя есть какие-то мифы позади тебя. Это не значит, что эти мифы уходят корнями к Ивану Грозному. Но у тебя есть некие российские мифы.

К. ЛАРИНА: То есть как культура, традиции, которые ты должен одевать на себя, как кожу?

М. КОЗАКОВ: Да. И у публики твоей они есть. Это вас объединяет: смеховые точки, болевые точки. Я более или менее знаю, как рассмешить здесь или как вызвать слезу. Здесь играя, ставя. Когда мы играли "Голого короля" Шварца на изоповом языке (он существует здесь и он существует в Израиле свой). И вот проникнуть в него душой, животом, как говорил Пушкин, животом чувствовать, не дано. Вот в нашей профессии, а это необычайно важно, если ты любишь свою профессия и на ней зациклен, как я, скажем, был всю жизнь зациклен на профессии. Но тут же я скажу, смотрите, театр Гешер, русские люди из России: Саша Демидов, Наташа

К. ЛАРИНА: Русскоязычный театр?

М. КОЗАКОВ: Нет, он стал ивритоязычным. И вот они 10 лет прекрасно Сказать прекрасно это преувеличение. Но это стал один из лучших театров Израиля. Он так и считается, и к ним ходят. И действительно, это очень хороший театр. И живут. Поэтому я тут же себе возражаю. Я не сноб. Хотя я играл, я ставил, я преподавал, у меня были друзья в ивритоязычной среде, студенты, руководитель студии, педагог. Я бывал в домах (не много, но бывал), в актерских домах, у архитекторов каких-то. Это было славно, мило, но я все время считал: надо идти домой, трудно и им со мной, и мне с ними, хотя мы были очень доброжелательным друг к другу. Означает ли это, что, живя в Москве, я счастлив каждый день и я не испытываю иногда чувство глобального одиночества, как любой, уже стареющий, человек, если не сказать старый? И глядя в телевизор и слушая всю эту информацию, потоки информации, которые давят на мозг, на психику? Даже если у тебя лично все неплохо, ты знаешь, что в Приморье замерзают, в Чечне гибнут. Куда пойдет страна? Это не слова. Ты здесь как бы боишься выйти из дома и звонишь такому же старику, как ты, а их все меньше и меньше поколение уходит, - и говоришь: "Ну, как ты себя чувствуешь? Что ты думаешь?" И тоем не менее, эта родина, трагическая, кошмарная, замечательная, - она твоя. Как в том анекдоте неприличном, когда два червя вылезают из одного места, один говорит: "Мама, какой тут свет! А мы вот там жили, эти самые глисты". А она ему отвечает: "Сынок, это твоя родина".

К. ЛАРИНА: Михаил Михайлович, вот, смотрите, мы с вами говорили о проблемах бытия. Надеюсь, что мы еще успеем поговорить о проблемах бытовых, что тоже немаловажно, особенно для мужчины, как это ни странно. Привычки это же вещь такая, это невозможно искоренить. Но тем не менее. Израиль, как мне кажется, здесь очень уместен разговор очень важный о религии. Вот, наши слушатели пишут мне замечательный вопрос вам: "Михаил Михайлович, как вам, православному человеку, жилось в Израиле" Вы афишировали, что вы христианин, а ваша семья христианская, или старались об этом не упоминать?" Насколько это важно там?

М. КОЗАКОВ: Я был "нацри" ("нацри" это христианин, "Нацерет" это Назарет, поэтому "нацри" это христиане, последователи Иешуа Ганоцри, Иешуа из Нацерета Христос из Назарета, потом через греческий изменялось произношение). Я, во-первых, писался там "русский" в паспорте, потому что там по матери, а мать у меня русская, у меня отец был еврей. Я абсолютно Ира Селезнева была русская, это не мешало никак ее карьере и отношениям с людьми. Но в нашей театральной среде, вообще, очень много агностиков, не атеистов, но агностиков, у них там свои сложные отношения у интеллигенции с хасидами, достаточно все это непросто.

К. ЛАРИНА: Это религиозная страна? Можно назвать ее религиозной?

М. КОЗАКОВ: Не более чем любая другая. Надо сказать, вообще, что сионисты, если правильно понимать это слово (не те, которые хотят захватить евреи мира и всех разорить, как это трактуется), а сионисты, наоборот, весь сионизм в том, что евреи должны собраться и жить вместе, и только тогда будет Второе пришествие. Но дело в том, что евреи никогда не соберутся все вместе, значит, Второго пришествия, Миссии, не будет, если думать об их философии. А может, это и глубочайшая мысль, что поэтому и не будет никогда, что этого нужно всегда ждать, жизнь процесс.

К. ЛАРИНА: А вы в синагогу ходили?

М. КОЗАКОВ: Я никогда не был в синагоге, ни здесь, ни там, я пишу об этом в книге. Как, равно, и в мечети я бывал всего один раз, да и то, как в музее, как раз в Иерусалиме я побывал впервые в мечети. И не из каких-либо предубеждений. Отнюдь, более того, у меня же жена, Аня, еврейка, она московский человек, она не замечена была в том, что посещала синагогу, она по-своему верит, я не знаю, как. Миша, стало быть, еврей по правилам израильским (там по матери) и Зоя тоже, родившаяся в Тель-Авиве. Зою я крестил, а когда спросил у Миши: "Ты не хочешь креститься?" Он сказал: "Папа, я не готов". Я не стал давить. Это дело каждого человека. Но я думаю, что настоящие сионисты не обязательно должны быть религиозными, они должны быть идейными. Им, на самом деле, легче. Вот, говорят, в предыдущей эмиграции должно быт много настоящий сионистов. Может быть, и в этой эмиграции есть сионисты, которые считают, что евреи должны жить вместе. Им, наверное, легче переносить репатриацию (тут я уже употреблю слово не "эмиграция", а "репатриация"). Теперь. Очень многое связано все-таки с профессией. Вот, смотрите. Барышников, живущий в Америке, русский человек. Он, наверное, счастлив, потому что его профессиональная Балет это все-таки международное искусство. Если ты еще и гений, как Барышников, или как Ростропович, играющий на виолончели, или физик гениальный, или ученый, и у тебя здесь не было возможности реализоваться, а там ты реализовался вполне

К. ЛАРИНА: А писатели?

М. КОЗАКОВ: Писатели особый случай. Чуть позже об этом. Это очень важный момент. Теперь второй, бытовой момент.

К. ЛАРИНА: А что-нибудь раздражало? Вот, просто раздражало?

М. КОЗАКОВ: Я сам себя раздражаю. Поэтому меня вообще Много восхищает, но очень много и раздражает в жизни, как, по-моему, любого человека. В минуту мрака и преддепрессии и депрессии меня раздражает и Ордынка моя любимая, понимаете, и все раздражает. И в первую очередь, я сам себя раздражаю, еще раз повторяю. А там тем паче, потому что думаешь, а вот в Москве бы было иначе, когда там что-то начинает раздражать, как любого человека, когда мрак наступает, мысли нехорошие всякие. Многие люди (это бытовая часть вопроса, тоже очень важная) Конечно, старикам

К. ЛАРИНА: Где тепло там и родина.

М. КОЗАКОВ: Там лучше. Там и медицина, так сказать, ничего не преувеличивая, но все-таки медицина, условия, приобретение лекарств. Если ты прикреплен, тебе эти лекарства дешево стоят. Да, зубы вставить дорого, хорошие, но такую обычную стариковскую челюсть бесплатно. Нет проблем, меньше, во всяком случае, с теплом, его даже избыток. Да не надо там одеваться вообще: брюки, майку, курточку купишь Тебе просто дадут. В этом смысле я понимаю тех людей, которые едут от нищеты. Есть еще один аспект. Если тебя Как мне кажется, сейчас в России меньше стало, как мне хочется думать, может, я идеалист, такого антисемитизма и государственного, и, кажется, что и бытового. Есть какие-то черносотенцы, они есть, это ужасно. Но сегодня также преследуют людей кавказской национальности, если не больше. Я понимаю, что если ты сам пережил и услышал в свой адрес слово "жид" многократно и вообще что-то такое на работе или где-то еще, то люди и от этого уезжают, чтобы этого не слышать, не чувствовать себя второсортными, чтобы их дети никогда этого не почувствовали. Ведь очень многие говорят: "Я еду из-за детей". В каком-то смысле и я думал, что я еду из-за сына, я думал, что ему откроются какие-то перспективы. Да. Может быть, они бы и открылись, да я не вытерпел.

К. ЛАРИНА: А сколько, кстати, было тогда Мише?

М. КОЗАКОВ: Ему было год с лишним. Он ходил в ивритскую школу

К. ЛАРИНА: Он понимал, что это уже другая страна?

М. КОЗАКОВ: Он знал это. Понимаете, там какое-то странное двуязычие, для него оно было. Но мы в основном с русскими общались. Дома он слышал только русскую речь и от друзей родителей слышал русскую речь. Ног он говорил на иврите, по-русски. Сейчас он стал уже забывать иврит.

К. ЛАРИНА: Но дети вообще более восприимчивы, как губка впитывают.

М. КОЗАКОВ: Конечно, конечно, поэтому Вот, например, одна забавная история, которую я всегда рассказываю. Вот, мы жили в одном доме, в такой кооперативной квартире, называется "подключевая". Мы жили на втором этаже, у нас была квартира где-то метров 45, вполне хорошая квартирка. Нас было четверо.

К. ЛАРИНА: Это была съемная квартира?

М. КОЗАКОВ: Купили, но не личная, а такая "подключевая". Как объяснить? Когда мы ее продавали, она ничего не стоила уже, когда мы ее возвращали. Когда мы покупали, она стоила дороже, вы рассрочку, конечно. А под нами жила семья из Днепропетровска, Игорь такой. Тоже там смесь кровей: кто еврей уже не поймешь. Евреи из Днепропетровска. Ну, евреи, наверное, отчасти, наверное, не евреи. Советские. Короче говоря, он замечательный мастер и тесть его, руками они работают, строители: квартиры ремонтируют, "шапуцин" это называется, если не ошибаюсь. И он приехал из Днепропетровска, прошел армию (молодой человек), стал работать по профессии, он, его тесть, его жена русская, двое русских девок таких курносых, которые на иврите чешут просто, ну, родной язык. Шели почему-то одну звали, другая Поля, по-моему. Он такой веселый, машину себе купил, потом вторую. А я так иду-бреду Мы всегда перекуривались с ним дома на лавочке. Он мне говорит: "А чего ты такой грустный?" Я говорю: "Игорь, не знаю, да так". "Миш, че ты такой? У тебя же все есть, ты играешь, и по-русски, и на иврите. Вон, у тебя квартира, вон, машина, вон, Мишка, какой замечательный сын. Все есть. Чего у тебя глаза грустные такие?" Я не мог ему так уж все объяснить, а потом подумал: "Правильно, что он веселый". Вот, он из Днепропетровска приехал, для него Тель-Авив это Париж, и культурный Париж. Потому что там русский театр. Алла Пугачева приезжает он покупает себе билет, идет на Аллу Пугачеву. "Современник" приезжает если он захочет, он идет. Чудесные рестораны, кабаки, русские, в том числе, где поют наши из Москвы.

К. ЛАРИНА: То есть проблем нет никаких?

М. КОЗАКОВ: Да он повысил свой статус, культурный даже статус. Он за грибами может даже поехать, на рыбалку тоже. Он перенес некоторые обычаи Днепропетровска в Тель-Авив. У нас там такой маленький садик-огородик. Так я смотрю: сажает цветочки, как в Днепропетровске, белье там стирают, повесили.

К. ЛАРИНА: А грядок не делают?

М. КОЗАКОВ: Почти что грядки. Ну, действительно, думаю, ну как, он и я два в прошлом советских человека. А для меня все думаю: нет, в Москве театр, процессы какие-то. И начинаешь думать сразу преувеличенно: а вот "Золотая маска" это, наверное, так интересно. А потом уже приезжаешь и узнаешь цену этой "Золотой маски", театральным конкурсам, начинаешь видеть изнутри. Вообще, взгляд изнутри очень отличается от взгляда извне. Жалею ли я, что я это прошел? Нет, такой человек, как я, должен был это пройти. И я благодарен Господу Богу, что я это увидел. Заметьте, я сейчас не говорю о Святых местах, я занижаю пафос нашей беседы. Мою любовь к России и благодарность Израилю Какие-то такие вещи, о которых я мог бы рассказывать бесконечно

К. ЛАРИНА: Но вы пытались в эту страну войти как полноценный, полноправный гражданин? Интересовались ли политикой? Я имею в виду внутренне как-то переживать по этому поводу, как за свою страну.

М. КОЗАКОВ: Конечно, а как же. Вы знаете, гениально сказано: "Если ты не интересуешься политикой, то политика тобой заинтересуется". Поэтому ты никуда не денешься от нее, живя где бы ты ни жил. И как там не интересоваться политикой, если был терроризм, взрывы и тот же постоянный страх. Посмотрите, что сейчас там происходит. Хотя со стороны это всегда страшнее наблюдать. Когда я жил там, а здесь был путч, мне казалось, что наступил конец света. Действительно, было непросто. Или оттуда глядя на наши взрывы на Пушкинской площади, кажется, а как они вообще там, в Москве, живут, когда у них дома взрываются?

К. ЛАРИНА: То же самое, как мы сейчас мы думаем о том, что там сейчас происходит

М. КОЗАКОВ: Страшно и там, и там.

К. ЛАРИНА: А чувствуется, кстати, на улице или в принципе в быту, что человек готов в любую минуту под ружье встать, что эта страна все-таки готова постоянно к войне?

М. КОЗАКОВ: Вы знаете, мне трудно об этом судить. Я недавно, когда был в Изриале, ехал Там у меня замечательный приятель Ави, он моложе меня, шофер. Я говорю: "Мы в феврале собираемся на гастроли". Он говорит: "Миша, приедете, а тут война". Я говорю: "Почему ты думаешь, что будет война?" Он говорит: "Да пора, наверное". Я говорю: "Ави, у тебя же дети! О чем ты говоришь?!" Он говорит: "Понимаешь, надо, наверное, пройти войну, иначе жить в этом напряжении". Это напряжение, которое должно чем-то разрядиться. Конечно, он не прав. Но это вот момент, когда мы с Чечней стали: "А, давайте разбираться". Но понять можно, это средний класс, то, что называется, простой человек. Сколько можно?! Давайте что-то делать! Другое дело, к чему это приведет, никто не знает ни у нас, ни у них.

К. ЛАРИНА: Смотрите, вот вы вспоминали в качестве одного примера Барышникова. Я могу вам еще одни пример привести, поэта, кстати, вашего любимого, Бродского.

М. КОЗАКОВ: Да, Бродский. "Я удивительно счастливый человек, - сказал он с присущим ему сарказмом и иронией (хотя и правду сказал). Я еврей по национальности, я русский поэт, я американский гражданин. У меня идеальное сочетание". Но, действительно, он гений, он знал язык, он преподавал им, американцам, их литературу. Вдумайтесь: не русскую, а их литературу! Он рассказывал им про Фроста, про Одена, про Фолкнера. Он был гений. По гениям вообще нельзя ориентироваться и судить. Рерих жил в Индии. Я не считаю Рериха гением, но он великий человек. Кто-то будет счастлив в Китае. Какой-нибудь американец может оказаться счастливым в русской деревне. Ну, я так с допуском говорю, фантазирую. Поэтому никаких таких общих правил. Я вам прочту одно стихотворение Булата Окуджавы. Оно не мне посвящено, хотя он мне его подарил.

Тель-авивские харчевни,

Забегаловок уют,

Где и днем, и в час вечерний

Хуму с перцем продают,

Где горячие лепешки

Обжигают языки,

Где от ложки до бомбежки

Расстояния близки.

Там живет мой друг приезжий,

Распрощавшийся с Москвой,

И насмешливый, и нежный,

И снедаемый тоской.

Кипа с темечки слетает

Не приручена пока, -

Перед ним земля Святая

И другая далека.

И от той, от отдаленной,

Сквозь пустыню льется свет,

И ее, неутоленной,

Нет страшней и слаще нет.

Вы опять спасетесь сами,

Бог не выдаст, черт не съест,

Ну, а боль навеки с вами,

Боль от перемены мест.

Вот такое маленькое

К. ЛАРИНА: Кстати, вспоминая уход из жизни самого Булата Шавловича, очень многие близкие ему люди говорили, что он еще как раз и растерялся. Потому что не было звука языка, когда он лежал в больнице

М. КОЗАКОВ: Вы знаете, он очень любил Израиль. Я знаю людей, приезжающий отсюда, русских людей, которые очень любят Израиль. Да его и есть за что любить и восхищаться тем, что там есть, и тем, как они вырастили сады, построили города, сделали армию, медицину. Там есть чем восторгаться. Вы задаете вопрос. Я смотрел чуть со стороны: это огни сделали. Я бы с удовольствием здесь восторгался и восторгаюсь, когда вижу, что что-то мы, здесь, в России Вот, Москва стала красивее, уже спасибо.

К. ЛАРИНА: Михаил Михайлович, завершается наше время. Естественно, потому что мы возвращаемся в день сегодняшний и в Москву, которую мы так любим, и на вашу Ордынку, давайте мы скажем в конце (это нормально, да?), что 8 декабря в Центральном доме художника спектакль, посвященный как раз Иосифу Бродскому, о котором мы сегодня говорили, "Концерт для голоса и саксофона" с Игорем Бутманом. Он тоже живет не в России.

М. КОЗАКОВ: Не в России. Он жил в России, теперь живет в Америке.

К. ЛАРИНА: И 11 декабря театре им. Моссовета спектакль "Невероятный сеанс"

М. КОЗАКОВ: Комедия.

К. ЛАРИНА: Это казаковская антреприза, мы сможете стать свидетелями дебюта в этом спектакле новой актрисы Амалии Мордвиновой

М. КОЗАКОВ: Очень известная

К. ЛАРИНА: Рыжеволосая красавица. Спасибо вам большое. Я думаю, что мы очень красиво эту тему открыли, я вам благодарна.

М. КОЗАКОВ: Простите за невнятность. Это очень сложная тема. Я боюсь, что я наболтал много невнятностей и глупостей, но, действительно, сложно говорить на эту тему.

К. ЛАРИНА: Но, судя по количеству вопросов и реплик, как вы понимаете, в наш с вами адрес, видно, что эта тема вызывает интерес, я думаю, мы ее продолжим. А тут, как вы понимаете, от ложки до бомбежки, здесь все есть и то, и другое. Спасибо вам большое. До встречи на подмостках.

М. КОЗАКОВ: Спасибо.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" был М. Козаков, актер, режиссер