Премьера спектакля "Эдит Пиаф" - Нуца, Роман Виктюк - Интервью - 2000-11-12

12 ноября 2000 года

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" режиссер Роман Виктюк и певица Нуца.

Эфир ведет Сергей Бунтман.

СЛУШАТЕЛЬ: Я незнаком с Нуцей. Я не знаю, читать или не читать Ваши воинские звания. Лауреат конкурса - о чем это говорит? Для меня интересно, что по образованию художник живописец. Это интересная деталь.

Р.ВИКТЮК: Да, и у нее замечательные работы. Мы выпустим буклет к спектаклю, и обязательно там будут ее работы.

С.БУНТМАН: Буклет к спектаклю "Эдит Пиаф"?

Р.ВИКТЮК: Конечно.

С.БУНТМАН: В театре Моссовета?

Р.ВИКТЮК: Да, мы играем в этом помещении 13 числа, это завтра. Завтра плохое число, 13-е.

С.БУНТМАН: А чем оно такое плохое? 13-е, понедельник.

Р.ВИКТЮК: Нет, нехорошее число. Билеты проданы. Это всегда страшно. Душа нет.

С.БУНТМАН: Душа не продается.

Р.ВИКТЮК: Неизвестно. Дьявол так хитро сегодня работает с нами, так легко поддаться этому в этой игре, сложно предугадать, где те опасные тропы, которые вымощены очень красиво, как в раю, и не понимаешь, когда туда и войдешь.

С.БУНТМАН: Но можно не продаваться совершенно твердо и стойко, правда, Нуца?

НУЦА: Я думаю, что Пиаф будет защищать нас.

С.БУНТМАН: Но я думаю, что если дьявол хочешь купить, это значит, ему что-то нужно, значит, душа представляет интерес.

Р.ВИКТЮК: Категорически да, и об этом вся наша французская культура и русская тоже начала века.

С.БУНТМАН: Есть такой еще гений места там. Потому что Эдит Пиаф это ее адрес в Москве в театре Моссовета.

Р.ВИКТЮК: Да, Нина Дробышева

С.БУНТМАН: Да, потому что когда-то был замечательный спектакль Бориса Щедрина, был спектакль, когда осваивали пространство совершенно нетеатральное.

Р.ВИКТЮК: Малая сцена, фойе.

С.БУНТМАН: Так что это место прописки, регистрации.

Р.ВИКТЮК: Да, и мы нарочно хотели сыграть именно там. И я бы очень хотел, чтобы Нина Ивановна пришла. Мы ее обязательно пригласим как первую и замечательную исполнительницу этой роли.

С.БУНТМАН: Но это совсем другое ведь. Хотя Эдит Пиаф одна, но это совсем другое. У вас ведь не бывает

Р.ВИКТЮК: Время другое.

С.БУНТМАН: И время другое, да и Вы другой, и Нуца совершенно другой человек. Что это такое будет?

Р.ВИКТЮК: Я бы с радостью ответил так: я думаю, что, во-первых, о любви можно говорить только в состоянии сумасшествия, безумия в том паскалевском понимании безумия, когда есть неприятие разума. Разум, который не может постичь то, что происходит между двумя людьми, когда происходит вспышка любви. Как я говорю, любовь это то, что между музыкой и тишиной. Как это определить? Этих слов нет. Можно считать, что это та синяя птица, которую надо ловить. Синюю птицу можно приручить, но если ты грубо к ней прикоснешься, она тут же исчезает. Мне лучше, что это то, что между музыкой и тишиной. В наше время от любви не умирают, к великому сожалению, но есть, наверно, и на примере Эдит Пиаф, есть те спасительные пути, их, наверно, 3. Это так мне кажется. Когда любовь не имеет взаимности, когда есть неразделенность в любви, то есть один выход в мечту, другой выход в самоубийство, третий в творчество. Вот только в творчестве эти великие натуры, как Эдит Пиаф, Марлен Дитрих, сумели обрести целостность, когда в своей работе воплотилось то, что получило начало в жизни. Вот она встретила легионера Альбера. Там не было даже интимного контакта или, как говорят, акта любви сексуальной. Потому что для Эдит Пиаф, по-видимому, обретение тела не имело такого значения, как обретение тайны другого человека. Для нее если в человеке исчезала тайна, в другом существе, для нее этот человек становился таким, как все, и пропадал интерес. Но ее великая судьба в том, что она встречала только тех, у кого была невероятная тайна. Не загадка, потому что загадки мы разгадываем, как в передаче у Диброва безумно легко, но до миллиона не доходим.

С.БУНТМАН: Может быть даже и трудно, но это неважно

Р.ВИКТЮК: Это не имеет значения, потому что в этом нет вечности. Здесь чем больше приближаешься к этой тайне, тем глубже она тебя уводит. И вот в эту ночь с легионером произошло все то, что определило боль, открытую рану в сердце. Он тут же погиб. Она ощущала эту гибель, она знала, что они больше никогда не встретятся, знал и он. И тут возникает для меня проблема, которая для меня сегодня в театре имеет значение. На протяжении долгих лет нас учили, что театр это то зеркало, в котором отражается человек, и это зеркало самое правильное и говорит о человеке стопроцентно правду. Но это вранье. Потому что на протяжении многих лет это было не зеркало, а мутное стекло. И мы сознательно туда смотрелись, чтобы о себе ничего не знать. Это был тот наркотик, который нас уводил от правды. Но в искусстве и в культуре, в этом же наркотике, если можно теоретически сказать, что это так, есть что-то и спасительное, то второе, из-за чего мы все-таки тянемся к театру и театр имеет основания для существования. По-видимому, проблема для меня сейчас номер один и герой номер одни это вечность, а в вечности есть такое понятие, как время. И вот время это та тоталитарная система, это тот лагерь, в котором контакт найти невозможно. И только в театре мы можем со временем заигрывать. Мы можем менять его местами, мы можем его перехитрить. И то, о чем говорит и Жан Кокто, и вся французская культура, и наш Серебряный век: оказывается, что только в театре можно жить со смертью и смерть можно обхитрить. И как говорит Жан Кокто, только в театре мертвецы встают на поклон. Это единственное место, где смерть не торжествует. Вот так в нашем спектакле Эдит Пиаф Для меня эта проблема, это самое главное.

С.БУНТМАН: Да. "За зеркалом находится зона, где нет ни смерти, ни жизни, там есть только развалины и можно идти в обратном направлении, как будто в плотной жидкости". Это цитата из того же автора. Сейчас я поставлю зеркало. Маленькая девочка Эдит Пиаф, еще не Эдит Пиаф никакая. Кто такой легионер? Возьмите военный журнал любой. Легионер это человек, который из неизвестной страны авантюрист. Вы знаете, откуда легионеров больше всего во французском легионе? Откуда, как Вы думаете?

Р.ВИКТЮК: Я не знаю. Мне кажется, что из Западной Украины, потому что на Западной Украине в Карпатах говорят "легин". Это тот человек, который может преодолеть время. Легионер легин. И Леопольд Мазох, который изо Львова, как и я, об этих легинах написал безумно много. Вот все-таки мы попали во Францию.

С.БУНТМАН: Попали. Смотрите, такой грубый человек, наивная девочка - история для народного романа. Но у вас же не так?

Р.ВИКТЮК: Нет, категорически по-другому. Потому что я думаю что театр это то место, которое может исследовать, а не передавать жизнь. Не зарисовка картинки. И Нуца не играет никакую Эдит Пиаф, и замечательный Коля Добрынин не играет никакого легионера. На сцену выходят 3 современных человека: это Фархад, Нуца и Коля. И звучит голос человека, который, если можно определить, что это студия звукозаписи, руководит тем, что Нуца должна хотя бы на одну секунду в свою душу пустить ту энергетику души Эдит Пиаф, которая звучит в записи. Мы должны прикоснуться к тайне. За время спектакля и Нуца, и все артисты от встречи с Эдит Пиаф должны выйти совершенно другими, потому что мы окунулись во время, остановили это время и в этом времени Я думаю, что в каждом из нас есть 4 человека, и это сюжет этого спектакля. Первый человек, которого знают все, - это вся наша внешняя сторона жизни. Вторая сторона это то, что знают обо мне мои друзья. С ними мы не можем быть до конца откровенны, потому что здесь входит мораль, нравственность, социум, наше воспитание домашнее, партийное и всякое другое. Третье: что о себе я знаю сам. Об этом, я думаю, каждый молчит, и только, может быть, в те секунды ночных снов, когда мы сообщаемся с вечностью, мы иногда что-то о себе мы узнаем. И четвертое: это когда Бог нас слышит. Вот четвертое - это есть то, к чему приходит и легионер, и Эдит Пиаф. Потому что они говорят о той встрече и звучит подлинный текст на французском Эдит Пиаф - что она верит в то, что души тех людей, которые воистину полюбили, которые прикоснулись к тайне друг друга, встречаются в другом совершенно измерении, это называется свет номер два, как она сама определила. А слово "любовь", это пошлое слово, которое мы на всех языках затерли, мы не произносим в этом спектакле. Они хотят его произнести, они боятся его произнести. И только в конце легионер рассказывает о том, что в его жизни встречался какой-то, он не называет, что это русский человек, но, кажется, буквы, кириллица Он тоже не знает, что это кириллица, и он пытается в воздухе воспроизвести эти буквы, и "мягкий знак" в конце слова "любовь" сделан в обратном порядке. И вот мы должны купить такую эффект-машину, когда в конце в пространстве Николай Добрынин будет писать эти буквы, и они, как светящиеся краски, будут возникать и пропадать. Потому что энергия любви может воспроизвести те буквы, которые мы не знаем совершенно.

С.БУНТМАН: Послушаем сейчас "La Vie En Rose", как она звучит у вас

-

С.БУНТМАН: Нуца исполняет Эдит Пиаф. А вот Пиаф могла бы так. Совершенно здесь другое. Я читал в каком-то интервью, что в блюз уходит или во что-то еще, или темнее вдруг голос становится. Темнее Пиаф песни становятся, как Нуца это делает

Р.ВИКТЮК: Да. И вот сейчас как раз мы слышали в ее исполнении песню Эдит Пиаф. И даже я рискнул, потому что это испытание невероятное совершенно: мы в начале даем вне фонограммы, вне инструментов голос Нуцы, она как бы пробует, пристраивается, попадает в тональность Эдит Пиаф, а потом следом за ней возникает оркестр и сама Пиаф. И эффект потрясающий. И обратный есть ход, когда поет Эдит Пиаф, а Нуца, обезумевшая от поклонения, от энергетики этой великой женщины, продолжает в сегодняшнем дне вживую перед изумленной публикой.

С.БУНТМАН: Не страшно, Нуца?

НУЦА: На самом деле, я обожаю риск и рискую только в творчестве всегда. И пока что мне Господь Бог помогает в этом. А во-вторых, не страшно, потому что это любовь. Вот Вы сказали, что темней становится песня. Да, конечно, есть разные стороны музыки - шансон, блюз, джаз, рок. Но есть и одна вещь, которая объединяет любого вокалиста, любую личность. Это душа. Это судьба и душа. И когда попадаешь в эту струю А изначально выстроен спектакль так, что мы впускаем, в студии начинается запись, когда слышен звук, я хочу записать песню и не могу записать. Потом мы слушаем песню Эдит Пиаф. Гениально выстроил Роман Григорьевич сначала, что мы впускаем как бы дух ее, ее мощь в нас и через нее мы попадаем в ее душевное состояние. А для меня очень близко ее душевное состояние, потому что я уверена, что она всегда любила, она была безумная, она была очень легкой

С.БУНТМАН: Легкой?

НУЦА: Да, легкой. Гениальные люди не бывают тяжелыми, это невозможно. Ни один гениальный человек, я не верю. У нее тяжелая судьба, но в этой тяжести у нее невероятная легкость, и эта легкость выходит через ее пение.

Р.ВИКТЮК: Я думаю, что Сережа удивился, потому что я бы сказал, что это радость восприятия жизни и благодать перед жизнью, благоговение перед жизнью, несмотря на все трагические ситуации.

С.БУНТМАН: Вот в этом легкость?

Р.ВИКТЮК: Конечно.

НУЦА: А это и есть гениально.

С.БУНТМАН: А как ее пинала не только жизнь, как ее коллеги пинали!

Р.ВИКТЮК: Все. Я думаю, когда зависть и предательство это основной наш воздух, он уже начался и тогда, она, конечно, один из тех примеров, как Я только что рассказывал, буквально два дня назад, из Канады приехала съемочная группа. Я был свидетелем в 57-м году, когда к нам приехал великий пианист Гленн Гульд. И он в первый раз играл в консерватории, где было почти пусто, а потом в Малом зале он в первый раз играл тех композиторов, которых мы не знали. Я это называю диверсией со стороны буржуазного мира, потому что мы впервые узнали И поэтому коммунистическое партбюро и комсомольское бюро демонстративно тогда встало и вышло, и этот Гульд как это можно было! на расстоянии 1 метра не заметил этого противостояния. И Лева Власенко переводил тогда с английского на русский, и он ему сказал деликатно: "Какой прекрасный сегодня у меня прием в Московской консерватории!" И он сказал: "Я, наверно, вас утомил авангардом. Я сыграю Баха". И вот тогда как выход из этой ситуации непонимания единственный его друг рояль, и он играл для Творца. И то, что в нем было это сияние Христа на лице, я утверждаю. Я думаю, что во многих фотографиях Эдит Пиаф есть это сияние. И это опять спасение через творчество.

С.БУНТМАН: Вот Вы не зря Гульда вспомнили. Потому что он же строил У него Бах начинается такой темноватый, и он каждую ниточку Вдруг он выстраивает воздушную, совершенно невидимую, но крепчайшую систему, структуру. Между прочим, он жуткого Бетховена делал, как Баха.

Р.ВИКТЮК: Но какие у него записи Пятой симфонии Баха и Шестой на фортепьяно! Там очевидно, то, о чем Вы говорили.

С.БУНТМАН: Но Вы его не зря вспомнили в связи с этим.

Р.ВИКТЮК: Конечно. Я думаю, что в этом веке есть те одиночества, те одинокие души, которые одиночество принимают как величайший подарок вечности. Одиночество надо заслужить. И когда Гленн Гульд говорил о том, что он в 64-м году перестал концертировать, он сказал, что это бессмысленно. Он говорил, что есть такие средства для записи и передачи полета души и общения с Богом, что это возможно только в записи. И он до конца жизни только писал, как Марсель Пруст, который жил в этом сознательно выбранном заточении, как Жан Жене существовал в этом насильно произведенном над ним насилии, как Оскар Уайльд два года тюрьмы Вот все эти мои авторы, которыми я занимаюсь и с которыми я пытаюсь общаться.

С.БУНТМАН: Ни одного случайного имени здесь нет.

Р.ВИКТЮК: Нет, не может быть.

С.БУНТМАН: Здесь много спрашивают слушатели, которые не смогли на завтра достать билет, сколько будет идти спектакль.

Р.ВИКТЮК: Все время будет идти, пусть следят за афишами. Пусть завтра приходят и прорываются. Господи, разве есть какие-то преграды для сердец, которые хотят почувствовать через Нуцу Эдит Пиаф? Этих преград нет!

С.БУНТМАН: А не забыта ли эта штука, когда прорываются?

Р.ВИКТЮК: Я обожаю это! Совершенно недавно в Киеве мы что-то играли на гастролях, когда молодые ребята, несмотря на ОМОН, разбили стекла и влетели И в это время камеры и разгневанные совершенно милиционеры подскакивают ко мне и говорят: "Вам это нравится?!" Я говорю: "Я счастлив! Летят стекла! А что, лучше, чтобы они сейчас сидели где-то и распивали или занимались наркотой? Вам это выгоднее, если бы ваши дети" - "Нет-нет, Вы правы!" И это они снимали, и даже я должен сказать, что Кучма сказал, что я прав, когда он посмотрел эту передачу.

С.БУНТМАН: Я почему-то себе представил президента Кучму, который говорит: "А ведь Виктюк прав"

Р.ВИКТЮК: Когда я с предыдущим президентом Украины Это был замечательный человек, Кравчук, и он все мне говорил о том, что я должен обязательно поддержать украинскую культуру, приехать в Киев, открыть театр и т.д. Мы выбирали место Потом он мне говорит: "Как у Вас нет гражданства?" Я говорю: "Нет гражданства". Он говорит: "Завтра я узнаю у нас". Потом на следующий день он мне говорит: "У нас нет такого закона, чтобы вы получили гражданство. Вам нужно отказаться от русского гражданства".

С.БУНТМАН: А двойного нет на Украине?

Р.ВИКТЮК: Нет. Но я не об этом говорю. И мы с ним у него на даче сидим и смотрим передачу из Москвы, как против Ельцина выступает Дума. И я смотрю, он обо мне забыл совершенно. Мы сидели вдвоем. И я понимаю, что нарушить это его вхождение в себя невозможно. Но это так затянулось, мне самому стало страшно. И я говорю: "Леонид Макарович, проснитесь!" Он вдруг на меня посмотрел, как из другого мира, и мне говорит уже на русском: "А это очень скоро коснется и меня". Я сказал: "Что вы! Этого быть не может!" И потом уже, когда его сняли, он и Кучма пришли к нам на спектакль. Мы играли в Октябрьском дворце, зал был переполнен, и я думаю: "Вот кому я должен дать в конце цветы? Если я Павлик Морозов, я отдам Кучме, а если я папа Павлика Морозова, я подойду к Кравчуку". В одну секунду я перестал быть Павликом, которому меня учили, я сошел, и ты знаешь, он заплакал, Кравчук. Кучма не обиделся.

С.БУНТМАН: Хорошо, что не обиделся.

Р.ВИКТЮК: Нет, не обиделся. Но он взял эти цветы, и я вижу глаза, полные слез. Это невозможно. Я думаю, что есть что-то такое в этой жизни, когда в людях просыпается ощущение быстротечного времени и заговаривает вечность Такой была в каждую секунду Эдит Пиаф.

С.БУНТМАН: Здесь на пейджере спрашивали, когда Вы рассказывали про этих ребят, которые прорывались, когда все это было, вдруг здесь возникает, причем довольно давно мне задали этот вопрос про "Заводной апельсин".

Р.ВИКТЮК: С большой радостью. Потому что это естественно в том же эстетическом пространстве, которое мы создаем совершенно независимым, чтобы в него не проникало то общее советское коллективное тело, которое все равно существует. Мы от него отделаться никак не можем, но эстетически эту попытку мы можем делать, потому что на протяжении многих лет, будучи творчески беспомощными не от своей природы, а от той ситуации, в которой мы находились, мы компенсировали это злободневностью примитивных тем. Мы сеяли прекрасные урожаи, собирали, варили сталь, продавали, делили премии. Мы жили в этой лжи. И тогда художник, который работает на злобу дня и обслуживает структуру, совершенно в своем творчестве не касается проблем этой второй реальности, проблем вечности, проблем смерти, любви. И я думаю, что сейчас настало то время, когда мы обязаны к этому вернуться, потому что театр это то единственное, наверно, место, когда есть непосредственный контакт с человеком, который приходит вечером и который должен ощутить в себе, в своем сердце то, что он способен любить и в нем есть потребность любить. Вот "Заводной апельсин" это о тех молодых ребятах, которых на всем естественном мировом пространстве любая власть пытается механизировать, автоматизировать. И тогда власть обманывает молодых ребят и говорит: "Вот, смотрите, апельсин. Какой прекрасный оранжевый цвет, это цвет солнца" И дети открывают души, а в этом апельсине уже заложены винтики, шурупчики, и уже эти электронные механизмы на расстоянии, как пульт к телевизору, руководят этими душами. И когда я вижу, когда ездят по стране эти поезда: "Выбирай "да" и не говори "нет"" И когда этот ритм Мы это высмеиваем в спектакле "Эдит Пиаф". И когда этот животный ритм забивает сознание человека, я тогда кричу: "Необходим "Заводной апельсин"!" И мы играем на разрыв аорты, клянусь! Я считаю, что это культовая книжка второй половины 20-го века, и Стенли Кубрик говорил в своем фильме о том. Надо пытаться бороться с этой механизацией и уходом в этот лживый путь алкоголя, наркотиков и массу других дьявольских ухищрений, которые предлагает тот дьявол, который не спит.

С.БУНТМАН: Прошло 30 лет с того времени, когда ходили "дети цветов", ходили с ремешками, все эти вещи Изумительное время! Все постарели. Кого-то убили наркотики, кого-то убило время, и с этим кажется, что больше вообще нет того, против чего бунтовать, невозможно, лучше встроиться куда-то. Потому что бунт это обязательно наркотики, саморазрушение, это потеря вообще всего.

НУЦА: Любовь нужна. Это спасает. Тем более сегодня. У нас 21-й век

С.БУНТМАН: Да нет еще.

НУЦА: Вот это время, когда все происходит, - это все выход оттого, что мало любви. Что касается гениев не надо их трогать, у них свои проблемы, я не буду об этом говорить. А что касается массы и молодежи это страшно. Они погибают от наркотиков больше, чем от алкоголя. И из-за чего? Трудно мне говорить. Но я думаю, что спасение, вера нужна, а вера должна быть в любви, вера должна быть в своих силах, в своей душе, что есть что-то еще большее Каждый человек должен сам в себе копаться, а не заниматься чужой жизнью, тогда меньше будет всех проблем, связанных и с наркотой, и с алкоголем. А этот спектакль сегодняшний, который мы играем, это нужно очень для всех людей - и для молодежи, и не для молодежи, и для больных, и для здоровых. Потому что там мечта о том, о чем каждый человек думает и мечтает иметь. Мы в это играем, мы даем еще раз поверить людям, что это может быть у вас, у каждого в жизни, просто надо в это поверить, надо всего лишь поверить.

Р.ВИКТЮК: Ты говоришь словами Эдит Пиаф!

С.БУНТМАН: Да, причем повторяя, что надо поверить. Потому что это была еще и проблема поверить. Снова не то, что поверили, а стали соблюдать очень многие люди. Вот насчет соблюдать - это Вы как, Роман Григорьевич?

Р.ВИКТЮК: Я думаю, лучше соблюдать, чем уничтожать. Потому что все отрицательные негативные черные поступления мысли в человека я думаю, что это самое худшее, что может быть. Мысль материальна, и очень многие из тех, кто посылает отрицательную энергию другому человеку И если тот человек, кому посылается эта черная энергия, у него есть защитительный кокон, то эта энергия отбивается от этого кокона и, что трагично, попадает в их детей. И болеют и умирают дети. И они этого не понимают, они ужасаются, откуда это. Вот соблюсти в себе норму этой доброты и не посылать эту энергетику, задуматься хотя бы, что это обязательно обернется в твою сторону. Я так думаю, я могу ошибаться. Но театр должен избегать этой энергии категорически. Со сцены только может быть любовь. И это безумно трудно сегодня, когда этот фантом денег и расчета нас поглотил, когда практицизм и дефицит чувств очевиден во всем мире Я тут совершенно недавно по Интернету действительно 1,5 часа общался с разными точками мира. Информационное поле настолько сужено! И проблема только одна, и она очевидна совершенно: дефицит человеческого чувства. И люди плачут и кричат об этом. Как соблюсти эту заповедь природы, что любовь это единственный постулат природы и ничего другого, наверно, нет? И вот это эмоциональное меньшинство планеты Мы, к счастью, объездили очень много стран, и вот это эмоциональное меньшинство настолько чувствует друг друга на планете и не дает планете погибнуть А вот души, та нежность великих одиноких сердец, которые ушли от нас, как Кокто, Пиаф, Ахматова, Пастернак Я бы большой список сейчас приводил даже и тех, кто был близок нам, как Смоктуновский, массу людей я могу сейчас называть. Я убежден, что их нежность окутывает земной шар, и иногда они открывают окошечки, смотрят на нас, выбирают нас и посылают нам поцелуй И если мы ощущаем этот поцелуй, я думаю, что смысл нашего существования на земле хоть на немножко оправдан Что там написано еще?

С.БУНТМАН: Тут много всего "Почему Вы считаете фантом отрицания более притягательным, чем фантом положительный?"

Р.ВИКТЮК: Это не я считаю, к сожалению, это сказал Федор Михайлович Достоевский что Дьявол и Бог ведут битву на поле человеческого сердца. Победил дьявол. И то, что сегодня хаос это норма существования, и то, что бесовское действо это основное действо это не я говорю, а это есть очевидность сегодняшних дней во всем.

НУЦА: Ну, жалко дьявола, он же не такой страшный

Р.ВИКТЮК: Дьявол оборотная сторона, конечно, бога, потому что он оттуда, от святых мест, он просто отрекся от этого.

С.БУНТМАН: Роман Григорьевич, Вы сами себя опровергаете. Мне кажется, что эмоциональное меньшинство никогда в жизни даже в мифическом Золотом веке не было большинством.

Р.ВИКТЮК: Никогда

С.БУНТМАН: И не может быть. Все равно оно работает. Это оно потом открывает те самые окошечки

Р.ВИКТЮК: Правильно говоришь. В Израиле же прекрасная притча есть о том, что за все время в каждом столетии есть 33 мудреца, которые и определяют этот век. Все, я знаю, что это совершенно точно. И я даже выспрашивал, в каком веке, и у них есть точно высчитанные и названные фамилии 33 мудрецов. И надежда и упование на то, что действительно это так Ведь Сахаров был, и он определял, а не все остальные, кто его уничтожал. И вот смотри: время проходит, казалось, что драматурги номер один Ельцин и Горбачев. Драматург номер один 20-го века в России Сахаров.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" были режиссер Роман Виктюк и певица Нуца.