Константин Райкин - Интервью - 2000-07-10

С.КОРЗУН: Константин Райкин в данный момент находится в другом месте, а конкретно в театре Сатирикон, на сцене, где идет премьерный спектакль Контрабас. Его поставила Елена Невежина специально для Константина Райкина к его 50-летию, оно состоялось 8 июля, мы присоединяемся ко всем поздравлениям, которые были высказаны. Там Райкин играет роль одинокого контрабасиста. С ним беседовала Марина Багдасарян, Константин отвечает на вопрос в первую очередь о том, почему именно эта пьеса Контрабас Патрика Зюскинда - была выбрана.

К.РАЙКИН: Это замечательное произведение, которое сравнимо вообще с чеховскими произведениями. И вообще мне кажется, что это из того, что будет в скором времени классикой драматургии. Это из замечательного, из бездонного, бесконечного, безумно трогательного, пронзительного, смешного, наполненного таким пронзительным чувством одиночества и желания прорваться в какую-то иную жизнь, потом, это пьеса про любовь, это очень важно. Я вообще люблю пьесы про любовь. Там этот контрабасист влюблен в певицу

М.БАГДАСАРЯН: Но это моноспектакль, есть только контрабасист, нет певицы

К.РАЙКИН: Нет, есть только контрабасист, контрабас и его маленькая квартирка и зрители, которым он вполне условным ходом все доверяет и разговаривает с ними.

М.БАГДАСАРЯН: Предполагается ли умение игры на контрабасе или хотя бы перебирание струн?

К.РАЙКИН: Конечно же, предполагается. Я сейчас занимаюсь. В 8 утра я встаю и хожу в консерваторию, беру эти немыслимые уроки, для меня это тяжелейшее дело. Боже мой, я купил контрабас! Я столкнулся с таким количеством замечательной музыки - классической, прекрасной, оперной, симфонической

М.БАГДАСАРЯН: Вы купаетесь в ней?

К.РАЙКИН: Я обожаю вообще это. Это на меня производит очень сильное воздействие вообще еще со времени, когда меня папа водил на симфонические концерты. Он очень вообще разбирался в музыке и меня приобщил с детства к посещению консерватории, симфонических концертов, к знанию оркестров, дирижеров и т.д. В этом, конечно, я разбираюсь как любитель, но большой любитель. Когда мне приходится по работе с этим сталкиваться, для меня это такое наслаждение! И сам процесс мне доставляет очень большое удовольствие, даже удовольствие это не то слово. Хотя я при этом всегда понимаю, что это вообще может не получиться. Это ужасно. Потому что мне кажется, что что-то настоящее рождается только в этом мучительном стыке между какой-то оголтелой смелостью и безумным страхом ежесекундным, что это вообще может не выйти и вообще что ты затеял Потому что когда я пытаюсь аппликатуру левой руки соединить с правой рукой, которая водит смычком, и ни то ни другое я близко к тому, как должно быть, делать не могу, я абсолютное ничтожество в этом и мне каждый раз мой преподаватель дает это понять, я понимаю, что это тоже все равно надо делать на уровне убедительном, это надо знать, черт возьми. Самое мучительное когда у тебя не получается ничего ровным счетом, просто судьба окунает как щенка носом в лужу.

М.БАГДАСАРЯН: Но есть же простой выход: не ставить Зюскинда.

К.РАЙКИН: Когда ты начинаешь чем-то увлекаться в своей профессии произведением, ролью все: если ты от этого откажешься, судьба тебя накажет. Я никогда, кроме одного случая в моей жизни, не отказывался и не прерывал того, что я начал в моей профессии. Один случай в моей жизни был, когда я взялся за Мастера и Маргариту, но мне судьба делала такие знаки, что этого делать не надо Сначала я решил что она меня проверяет на степень увлеченности. Но потом в какой-то момент, я понял, что нет, мне просто внятно сверху дают понять, что мне не надо этим заниматься, просто не надо. Потому что заболевали люди, умирали, делалось в театре черт знает что, театр разваливался просто частями. В результате возникли реальные объективные обстоятельства, при которых я должен был заняться другим, а не этим произведением. И когда это в очередной раз отложилось, я понял, что мне просто жизнь кто-то Нашу жизнь вообще кто-то сверху режиссирует обязательно, и надо отдавать себе в этом отчет.

М.БАГДАСАРЯН: Вы фаталист?

К.РАЙКИН: Нет, я не фаталист. Я считаю, от нас самих очень многое в нашей судьбе зависит, в том смысле, что за нами наблюдают и могут нас поощрять или наказывать. В этом смысле наша судьба в наших руках. Нам ставят препятствия и смотрят, как мы их будем преодолевать. И по тому, как мы себя ведем, нам судьбу меняют, я думаю. Подсыпают таланта даже, а иногда забирают то, что есть, потому что ему не нравится там, наверху, как мы с ним обращаемся, с этим подарком. Поэтому для того, чтобы у тебя что-то получилось, надо, во-первых, не гневить там кого-то, не надо нарываться, вообще надо стараться быть хорошим. У кого-то больше получается, у кого-то меньше, но надо стараться, от этого впрямую зависит. Потому что мы дурнями становимся, когда думаем, что все зависит лично от нас. Вложить-то ты вложил, но фиг-то тебе что-то кто-то сверху позволит, если ты неправильно живешь. Не позволит он тебе иметь успех и быть победителем. Или тебе так покажется по глупости, что ты победитель, тут же тебя и щелкнут по носу. Вот так я к этому отношусь.

М.БАГДАСАРЯН: Существовала ли та самая проблема отцов и детей? Было ли что-то такое?

К.РАЙКИН: Я под этим знаком все-таки живу, конечно. Другое дело, что у меня в организме выработалась уже способность это преодолевать. Я преодолеваю это всю жизнь и буду всю жизнь преодолевать. Потому что, во-первых, для большинства людей я остался сыном Райкина. Это же только те люди, которые ходят в театр, как-то меня отдельно числят. А для большинства населения России я сын Райкина и умру сыном Райкина. Сын Райкина это неотвязное. Потом, все время разговоры о том, что папа ваш бы так не поступил, он себе такого никогда не позволял. Есть такие специалисты по знанию его больше, чем я сам, и больше, чем сам папа знал себя. И таких очень много людей, которые знают его. Вы позорите имя отца! Это всегда и всегда будет, по любому поводу. Люди вообще очень неповоротливы в преодолении своих уже устоявшихся стереотипов. Мне приходится с этим сталкиваться все время. Начиная с того, что я вообще не хотел быть актером именно по этой причине: я не хотел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь сказал или подумал, что я этим занимаюсь по блату, поступил из-за того, что я сын великого артиста. Потом не хотел, чтобы меня сравнивали с ним. Мне очень трудно было все время учиться поначалу в институте, потому что я все время чувствовал, что на меня смотрят как на сына своего папы и сравнивают с ним. А когда ты еще ничего не умеешь, под тяжестью этой ответственности подгибаются ноги, и так ты не можешь ничего, а тут еще меньше, чем ничего. Это та часть судьбы, про которую никто ничего не знает. Потому что обыватель думает, что это большое счастье и абсолютная удача, изначальный успех родиться сыном знаменитого человека и продолжать идти по его профессии. А, это означает, что папа помогает, что папа рукой двигает, хотя никто не отдает себе отчет.

М.БАГДАСАРЯН: Наверное, не в актерской профессии.

К.РАЙКИН: В театре вообще невозможно никому помочь. Когда ты выходишь на сцену, кто тебе может помочь? Через минуту уже вообще наплевать, какая у тебя фамилия, какие у тебя звания, чей ты сын, кто твой родственник, как ты вчера играл, как ты завтра сыграешь. Он пришел на сегодня и хочет, чтобы сегодня ты играл хорошо. Хорошо ты играешь хороший ты артист. Плохо ты играешь плохой ты артист, и хоть какие у тебя звания, фамилии, родственники - ничего не помогает.

М.БАГДАСАРЯН: Вы готовы повести за собой театр? Кто вселил в Вас?

К.РАЙКИН: Очень большую роль в моей жизни сыграло то, что я по приглашению Олега Павловича Табакова вообще занимался преподавательской работой в его студии изначальной когда это еще не было театром Табакерка знаменитым, а когда это еще только начиналось в виде студийной работы, работы со школьниками, а потом со студентами ГИТИСа. И поскольку я через все это прошел вместе с ним он был старшим товарищем всегда не только моим, но и моих коллег-артистов (в то время принимал участие Валерий Фокин в этом деле, то есть мы такой компанией существовали) - то в какое-то время у меня выработалось какое-то представление о том театре, в котором бы я хотел работать. И в ту же секунду, как только я себе это представил, я понял, что такого театра и нет на свете, что есть только один способ попытаться его сделать своими руками. И через некоторое время у меня возникло ощущение и уверенность, что единственное место, площадка, на которой я могу попытаться это сделать это театр отца, где я как сын обладал бы какой-то степенью свободы и мне бы что-то разрешалось. Потому что у меня что-то созрело, даже не то что сформулированные программные формулы, но какое-то предчувствие, довольно сильное. Я, с одной стороны, очень неуверенный в себе человек, с другой стороны, наоборот, под этим есть какая-то глубинная вера в себя, и я почему-то всегда знал, что у меня будет свой театр. Это не было основано ни на чем, кроме какого-то предчувствия, когда еще об этом даже не было и речи, судьба никак мне ничего не подсовывала в этом смысле из вещественного и материального. Но когда мне было 21 или 22 года, я кому-то вдруг залепил в каком-то разговоре и у меня мурашки по телу пошли. У меня будет свой театр, - сказал я с чего-то. Но когда я сказал это, меня потом прошибло, потому что как будто совместились точки времени далекого будущего и этой секунды, когда я это высказал. Но у меня было такое интуитивное убеждение, я потом уже не сомневался в том, что я могу это делать. То есть вести за собой некоторое количество людей, увлечь их и быть лидером. Не потому что я люблю командовать. Я как раз командовать и не люблю. Мне просто кажется, что я обладаю некоторой энергией, просто мой организм требует определенных нагрузок. Нагрузка не исчерпывается некоторой профессией.