Генриетта Яновская - Интервью - 2000-06-30

Эфир ведут Сергей Бунтман, Николай Александров.

С.БУНТМАН: Добрый вечер! С прошедшим днем рождения! Мы сейчас будем говорить о том, с чем пришли к определенным датам. Но это все условности, мне так кажется. У нас и год 2000-й. Хотя он, безусловно, 2000-й, но я не уверен, что именно сейчас наступает в искусстве и в жизни переломная эпоха. Это тоже, наверно, условность. Мы сегодня и поэтому тоже говорим - потому что вопросов очень много о том, что творится в театре и в жизни.

Г.ЯНОВСКАЯ: Можно мне начать с того, чем я пришла сегодня? Мне особенно приятно быть у вас в гостях, потому что я узнала, что сегодня день рождения Сергея Бунтмана, к которому я отношусь с необычайной нежностью. И хочу сказать тем, кто общается с Бунтманом на волнах радиоэфира, что это удивительный человек. Во-первых, совершенно очаровательный, с прекрасными усами трогательными, с совершенно ошеломляющим запахом замечательного трубочного табака, с вечной и замечательно красивой трубкой. Кроме того, я должна поделиться маленьким воспоминанием, которое меня потрясло, по-моему, 3 года назад, когда мы с ним были на пресс-конференции в городе Авиньоне во французской газете Ле Монд. Мы сидели, переводчик сидел, и мы элегантно давали интервью французским интеллигентам и беседовали. И вдруг взял слово Бунтман. И это было впечатление! На замечательном изысканном французском, с необычайной легкостью, с юмором, потрясающе! Для меня абсолютно непонятно было, что он говорил, мне переводчик говорил в ухо, что говорит Бунтман. Он говорил блестяще, свободно, красиво, а у меня все время было такое ощущение: Знай наших, французы! Это было очень красиво. И еще я хочу ему высказать благодарность за тот же Авиньонский год, когда шел спектакль Камы Гинкаса. Тогда, на том Авиньонском фестивале, Кама Гинкас находился в Москве с инфарктом, а Сергей Бунтман выходил в прямой эфир Эха Москвы и делал сообщения в 6-ю палату 59-й больницы для Камы Гинкаса, о том, как замечательно проходит спектакль. Сережа, спасибо! Будьте здоровы, счастливы, так же прекрасны, курите такой же замечательный табак! С вами очень приятно находиться рядом. И всем, кто общается с ним только через эфир, я могу сказать: Вы должны позавидовать тем, кто общается с ним напрямую. Все!

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Кто у кого в гостях?!

С.БУНТМАН: Я уже не понимаю

Г.ЯНОВСКАЯ: Я была очень рада, что меня пригласили именно сегодня, что я имела эту возможность.

С.БУНТМАН: После этого считайте, что я сделал двойное сальто, потому что ничего более великого я сделать здесь не смогу через пульт. Спасибо большое, и будем считать, что я сделал себе подарок: пригласил Генритетту Яновскую для того, чтобы выспросить все-таки, что сейчас творится с театром, что у вас вообще и куда нам плыть, каковы перспективы. Потому что у меня возникло за последнее время очень много вопросов.

Г.ЯНОВСКАЯ: Вы понимаете, это такой общий, огромный вопрос, на который очень трудно ответить.

С.БУНТМАН: А мы конкретизируем сейчас. Нам на том же Авиньоне все время ставили: Нынешний театр в России всегда занимается в основном классикой, ее интерпретациями, глубокими и интересными. Но где то, что происходит сейчас, где то, что отзывается, где было то, что проходило в спектаклях времен начала перестройки. Где то, что пульсирует? Когда-то, в самом начале оттепели, тишина, которая стояла в БДТ, когда все узнавали пришедших из ссылок, тех, кто выжил Где то, что мы узнаем? Я не говорю о той чернухе, которая идет в кино, но где то, что должно пульсировать в нас, то, что называется современностью?

Г.ЯНОВСКАЯ: Дело все в том, что театр это искусство. Я бы не сказала, что вторичное, оно имеет первый слой это драматургия, которую мы делаем. И очевидно, для создания этой новой современной драматургии нужен еще какой-то вдох, какое-то время. Я с большим трудом читаю современных авторов, современных драматургов и должна сказать, что даже когда вдруг я обнаруживаю в пьесах молодых драматургов вдруг замечательную способность к диалогу, какие-то сцены с хорошим живым слогом, живая сцена. Но больше 3-4, ну, 8 страниц оно не держится, и дальше оно уходит в песок. Во всяком случае, в тех пьесах, которые читала я, а я по роду своей службы должна читать и читаю, оно уходит в песок, оно не направлено куда-то. Либо если это хорошо, этот диалог, если оно держится, то в ней нет того, отчего или почему писалась пьеса, что толкало автора, что было необходимо, что жгло его изнутри, когда он писал. Этого я сейчас не обнаруживаю. Я не говорю сейчас о пьесах, которые пишутся для сборов, я не говорю о пьесах, которые я вообще не могу дочитывать, которые пишутся просто как набор современного слэнга и вроде бы современных по названиям персонажей, когда существуют новые русские и еще что-нибудь. Вот это меня не трогает.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Прежде чем мы вернемся к театру, с Вашей точки зрения, пьеса осталась как чтение?

С.БУНТМАН: Вот! И вообще пьеса как жанр, потому что это очень интересно.

Г.ЯНОВСКАЯ: Мне очень сложно об этом говорить, хотя есть пьеса, которую я очень много лет хочу поставить. Не знаю, поставлю ли я когда-нибудь, потому что, возможно, это пьеса для чтения и мне ее не поставить. Это пьеса Гореншейна. На нервной почве я забыла название, но это пьеса, действие которой происходит в маленьком местечке, где смешение еврейских, русских и еще каких-то семей. Этот маленький замкнутый городок, маленькое место на протяжении многих лет Грандиозная пьеса невероятных размеров по количеству страниц, это пьеса, которую я читаю, и читаю, и читаю

С.БУНТМАН: Это пьеса для чтения, получается

Г.ЯНОВСКАЯ: Вы спрашиваете: может ли существовать как пьеса для чтения? Я сразу вспоминаю эту пьесу. И Горенштейн существует как писатель, но и как драматург, поэтому По-прежнему существует ли Шекспир для чтения?

С.БУНТМАН: Существует.

Г.ЯНОВСКАЯ: Пушкин?

С.БУНТМАН: Еще как!

Г.ЯНОВСКАЯ: Следовательно, существует пьеса для чтения по-прежнему. Я скажу, что Петрушевская пьеса для чтения во многом. И это, кроме всего прочего, поэзия. Вы когда-нибудь слышали, как Петрушевская читает свои пьесы?

С.БУНТМАН: Да, конечно.

Г.ЯНОВСКАЯ: Это поэзия. Ее воспринимали как чернушного автора, а это поэзия.

-

С.БУНТМАН: Мы продолжаем говорить о театре. Я вам сейчас задам вопрос, на который вы сможете ответить по определенным телефонам. Остается ли Россия великой театральной державой? И если вы считаете, что остается, звоните 995-81-21, если вы считаете, что не остается, звоните 995-81-22. Генриетта, что такое быть театральной державой, если для вас существует это понятие? Англия, Франция, Германия

Г.ЯНОВСКАЯ: Для меня существует понятие Россия - театральная держава.

С.БУНТМАН: А в чем это? Понятно, что в боеголовках может быть. А здесь в количестве театров, которых сейчас много?

Г.ЯНОВСКАЯ: Нет. Во-первых, в том, что Россия имеет очень своеобразный, отличный о других театральный путь, очень свойственный только России по-настоящему театральный способ и театральный язык. Совсем недавно мы разговаривали с каким-то из иностранных журналистов, и он очень активно говорил: Русский театра, русский театр, способ русского театра Они уже тоже все время повторяют: Способ русского театра У меня возникла одна мысль, которую я всячески последние дни со всех сторон для себя кручу (как мне пока кажется, я очень права): Почему именно в России, а не в какой-либо другой стране возник этот способ театра, который дал Станиславский, способ, который отличает русского артиста от западного, который для многих является очень притягательным, привлекательным и учиться которому к нам едут, учить которому нас зовут туда постоянно и который для многих кажется сладостной целью - получить этот способ. Мне показалось очень смешно подумать, послушать, есть ли какой-то смысл в том, что показалось мне. Дело в том, что Россия как страна была очень давно, много столетий страной, в которой человеческая жизнь очень дешево стоила в связи и с крепостничеством очень долгим в России, и не только с крепостничеством, но и дворянство, жизнь которого тоже ценилась не слишком высоко. Все декабристское движение - это утверждение ценности человеческой жизни, после того как они во Франции увидели ценность собственной жизни и значительность одной человеческой жизни. После этого - коротенький перерыв, когда попытались утверждать ценность жизни где-то в самом начале века. И - 1917 год, советские времена, когда опять человеческая жизнь стоила очень мало, подкладывалась во имя какой-то идеи: будущих поколений, чего-то будущего, человеком мог распоряжаться кто угодно и так далее. Вот эта относительная неценность человеческой жизни дала людям России очень странное ощущение себя. Мы очень легко отдаем свою жизнь. И когда вдруг оказывается, что есть за что отдавать и чему отдавать, мы просто счастливы. Человек, который приходит в театр и получает возможность отдать свою жизнь Не умение, не знания, не технику, не технологию. Это все прекрасно, да, но главное - жизнь свою положить под спектакль, под роль, затратить свои кишки, затратить себя лично, то есть умереть на сцене, отдать жизнь на сцене. В нашем генетическом строе - отдавать жизнь. Поэтому русский артист отдает жизнь. Западный артист не отдает жизнь. Он живет дома, но он прекрасно пользуется своей техникой, технологией, умениями и так далее для исполнения роли. Мы роли не исполняем, мы в них умираем.

С.БУНТМАН: И что, больше никакой другой такой страны нет?

Г.ЯНОВСКАЯ: Нет.

С.БУНТМАН: Вообще на свете? Ни на Западе, ни на Востоке?

Г.ЯНОВСКАЯ: Я же так много не знаю, чтобы сказать - на Западе, на Востоке. Но я много ездила и много смотрела театра и западного, и восточного - восточного меньше, конечно, я смотрела театра, - но, конечно, способ отдать жизнь на сцене, положить кровь, кишки под роль - я такого не знаю.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Русский театр - такой античный цирк получается.

Г.ЯНОВСКАЯ: Нет, это совершенно не античный цирк.

С.БУНТМАН: Цирк, где гладиаторы, ты имеешь в виду?

Г.ЯНОВСКАЯ: Нет, это не гладиаторы. Русский театр - это сказала бы "материнство", когда отдается жизнь тому, что ты творишь, роли. Вы понимаете, наши артисты в отличие от многих артистов, делая роль, не знают - может быть, они с этой ролью будут умирать. У нас спектакли идут по много лет. И чем больше ты отдал в эту роль, тем дольше она будет жить и существовать. Это тоже очень немаловажное обстоятельство.

С.БУНТМАН: Я хочу объявить результаты голосования. Позвонили 289 человек. Как Вы считаете, какой разброс?

Г.ЯНОВСКАЯ: Я считаю - 220 на 69.

С.БУНТМАН: А в процентах, если можно.

Г.ЯНОВСКАЯ: Ой, я не умею.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Подавляющее большинство.

С.БУНТМАН: Да. 76% считают, что Россия остается великой театральной державой, а 24% считают, что не остается. Все-таки 24% меня даже больше интересуют, чем 76%.

Г.ЯНОВСКАЯ: С ними было бы интересно поговорить.

С.БУНТМАН: Да. Кстати, если у вас есть соображения, почему не остается, звоните на наш пейджер. Ну почему нужно говорить "великая"?! Потому что мы говорим "великая актриса", "великий актер", "великий театр". Например, французский театр 17 века великий, хоть мы знаем его только из воспоминаний.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Я бы ответил: просто потому, что держава.

С.БУНТМАН: Хорошо. Спасибо тем, кто позвонил и проголосовал. Что ж, русский театр способен только на проживание, на отдачу своей жизни? Способен ли он на поиск формы? Ведь были же у нас замечательные театры. Не только ведь мы Станиславским, но и биомеханикой, и Таировым мы вбросились.

Г.ЯНОВСКАЯ: Это несомненно. Я говорила, чем отличается, почему такая форма театра возникла в России, родилась и развивалась. Но, несомненно, спектакль, лишенный формы, - это вообще какое-то амебное, растекающееся нечто, которое вообще нельзя назвать спектаклем.

С.БУНТМАН: Естественное разговорное представление, да?

Г.ЯНОВСКАЯ: Ну да. Это поиск неожиданной формы, неожиданного способа разговора. Я довольно давно работаю в театре, много лет. Так, знаете, робко сказала женщина: "Много лет". Я иногда своим артистам говорю: "Я черепаха Тортилла. Я уже много лет работаю в театре". Но в тех попытках авангардных спектаклей и поисков языков, которые я сейчас вижу, я, к сожалению, вижу то, что я видела тогда, когда мы это пытались делать энное количество лет назад. Пока мне не удалось увидеть в поиске языка чего-то, что бы меня поразило. Я посмотрела спектакль "ЧерноеНебобелое". Куски завораживали меня. Они были прекрасны. Может быть, пока это только поиск языка, поэтому пока не возникает цельности спектакля. Может быть, возникнет не только язык, а на нем уже будут говорить. Жду я этого с нетерпением и нежностью, готова изумляться и огорчаться, что не увижу потом когда-нибудь, когда это разовьется. Конечно, есть ожидание.

С.БУНТМАН: Есть ожидание. Но можем ли мы быть уверены, что даже при обилии манифестов, предположим, в начале века или в

20-х годах - обилие театральных манифестов, для камуфляжа при советской власти каждый называл реализмом, но разным свой театр. Не было такого ощущения, что ничего нового не происходит? Или эпоха сразу дает о себе знать, что вот ищем, ищем, ищем новое?

Г.ЯНОВСКАЯ: Несомненно, дает о себе знать эпоха. Или это уже мы смотрим отсюда туда и видим, как там взрывались разные направления - яркие, неожиданные, внезапные: и Вахтангов, и Таиров, и Мейерхольд, и Станиславский. Совершенно разные в одно время - неожиданные, не совпадающие ни в чем. Это несомненно. Но это время такое, это вдох времени. Если конец века - выдох, то сейчас природа-то набирает сил на то, чтобы сделать вдох. Может быть, это и произойдет: вот-вот-вот, скоро вдох должен начаться. Поэтому я думаю, что это где-то близко.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: А какова почва, на которой вырастает театр, чтобы было такое соцветие: и Мейерхольд, и Михаил Чехов, и Станиславский?

Г.ЯНОВСКАЯ: Я только что это сказала. Может быть, я сумасшедшая, может быть, нет, но мне кажется, что такая пьеса, как "Иванов", которая появилась у Чехова в конце прошлого века, не случайна. Это пьеса выдоха, выдоха века. Время в конце века дает выдох. То, чем мы дышим, то, как мы существуем - выдох. А дальше начинается вдох. Когда мы репетируем и вдруг задается вопрос: "Почему Катерина полюбила Бориса, а не Тихона? Такой хороший парень, и красивый, и любит ее. А полюбила Бориса". Я говорю: "Ну кто ответит на этот вопрос?!".

С.БУНТМАН: Особенно у Вас.

Г.ЯНОВСКАЯ: Несомненно. Красавец, замечательный, классный парень Тихон, а она любит почему-то Бориса. Кто ответит на этот вопрос, я плюну тому в лицо. Невозможно ответить на этот вопрос, потому что в эту секунду Так же и здесь. Вот сейчас открыли генетический код человека, обещали, что уже на 97 или на 100% открыли.

С.БУНТМАН: Нет, не на сто.

Г.ЯНОВСКАЯ: На 97, сказали, открыли. Может, какие-то будут рассказывать, почему именно в этот момент рождается так вдруг такой всплеск искусства. Пока я для себя это соотношу с дыханием вселенной. Конец века - начало века.

С.БУНТМАН: Все-таки это реальность - концы и начала?

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Два века назад не было в России привычки ходить в театр.

Г.ЯНОВСКАЯ: Что-то другое. Я не так образованна, как Бунтман, который невероятно образован

С.БУНТМАН: И Александров у нас специалист.

Г.ЯНОВСКАЯ: Да. который расскажет. Не в театре, так в какой-то другой области, очевидно, начало века дало этот всплеск.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Я просто к тому, сохранилась ли привычка ходить в театр.

С.БУНТМАН: Сейчас. Или ходят по-другому сейчас в театр?

Г.ЯНОВСКАЯ: Сейчас несколько по-другому.

С.БУНТМАН: Я не буду педалировать, что Вы долго работаете в театре. Но ходят сейчас по-другому?

Г.ЯНОВСКАЯ: Да.

С.БУНТМАН: Как?

Г.ЯНОВСКАЯ: Это смешно говорить, потому что я буду говорить банальности. Если раньше театр был единственной отдушиной С книгой ты оставался один дома, и ты ее читал. А находиться среди тебе подобных, чувствующих близко по направлению и отбирающих определенные театры Если тогда это было отдушиной, кафедрой, чем угодно, то теперь, при возникших свободах и возможностях выбора, при отсутствии необходимости казаться интеллигентным, что тоже было немаловажным Сколько раз ты в месяц ходил в театр в прежние времена, способен ли ты по этому количеству относиться к интеллигенции или нет. Сейчас нет этих мотивов. Сейчас в театр ходят, мне кажется, два направления людей. Одни - те, которые мне не интересны, которые идут чисто Развлечения - это тоже прекрасно, но те, кто идет показаться, за развлечением, на модное - я сейчас это отстраняю. И идут те, для кого есть естественная потребность в сиюсекундном тайном, то, что есть только у театра - неповторимость секунды. Ее нет в кино, ее нет ни в одном искусстве. Ну, музыка. Неповторимость секунды, испытать неповторимость секунды и общения. Ведь театр - это место, где обращаются к тебе лично в большой группе людей.

С.БУНТМАН: Без техники?

Г.ЯНОВСКАЯ: Да. Вас будет сидеть в зале 300, 500, 800. Поэтому я люблю, чтобы не 800, а все-таки меньше. Среди этих восьмисот ведь к тебе обращаются лично, и волнуешь в зале именно ты. Вот эта связь, которая возникает, эта секундная связь Если за спектакль есть две-три такие секунды, это уже немало. А когда таких секунд больше, это просто счастье. Эта человеческая потребность в общении с себе подобными и близкими и испытание потрясения от того, что ты участвовал в чем-то, что больше никогда в такой форме не повторится - вот это и есть театр. Поэтому это другой зритель. Но есть такой зритель, который не ходит сейчас в театр, он лишен возможности. Поэтому мы билеты к себе в театр стараемся делать с большим разрывом, чтобы все-таки имели возможность люди смотреть, потому что мы любим именно этого зрителя и нашем театре работают именно на этого зрителя, в каком бы возрасте он ни находился.

С.БУНТМАН: Здесь спрашивают, что вы играете для малышей.

Г.ЯНОВСКАЯ: Мы работаем еще до 10 июня. Для малышей мы играем на протяжении этих десяти дней: "Оловянные кольца" - 9-го; "Золотой петушок" - 7,9; "Буратино" и "Кто царевну поцелует" Юлика Кима - 1,2, я сейчас точно не помню. 5,6 - "Черный монах". 1,4 - "Пушкин. Дуэль и смерть". Видите, на память помню репертуар. Кстати, как хорошо, что я в эфире! После этой страшной грозы разорвало кабель телефонный, и в театре

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Это не спектакль "Гроза"?

Г.ЯНОВСКАЯ: Нет-нет, реальная, которая была три дня назад. Эта дикая гроза, во время которой мы играли "Черного монаха". Вот вам что такое театр: мы играли "Черного монаха" в тот день, когда разразилась эта гроза.

С.БУНТМАН: Гинкаса.

Г.ЯНОВСКАЯ: Да, замечательный, грандиозный спектакль Гинкаса. Что такое театр: это день, когда невозможно было выйти, а как раз гроза началась за 40-45 минут до начала спектакля. В театр входили мокрые люди, они снимали обувь и носовыми платками вытирали подошвы, с них текла вода. Вошел какой-то иностранец и растерянно стал говорить: "Я мокрый, не продадите ли вы мне какую-нибудь одежду". И мы продали. К 10-летию спектакля "Гудбай, Америка" мы продавали юбилейные майки. Он купил эту майку, одел, счастливый. Люди бросали машины на других улицах и шли в театр. Не пришло на спектакль из этого зала, по местам мы видели, 17 человек всего. И когда артисты вышли на сцену и от зрителей шел пар, потому что они были мокрые

С.БУНТМАН: А там все близко.

Г.ЯНОВСКАЯ: Там просто рядышком все. Я знаю, что когда был этот ливень, Маковецкий с Ясуловичем между собой говорили: "Слушай, а если придет человек 10, будем играть?" - Стена стоит вокруг театра и град. - "Да, для этих десяти надо играть. Ну, соберем их в кучку и будем играть". И вдруг не пришло только 17. Они играли в этот день, и я знаю, что их еще гнало и что их грело. Вот этот пар, который шел от зрителей, эти люди, которые разулись и сидели босиком, и были босые ноги в зале. Я обожаю этих зрителей, я их обожала весь вечер.

С.БУНТМАН: Так что у вас случилось? Кабель?

Г.ЯНОВСКАЯ: У нас порвало телефонный кабель в этот день, и отключились все телефоны театра. Поэтому я говорю всем: спектакли будут. Потому что нам никто не может дозвониться в кассу. Спектакли будут и 5-го, и 6-го - "Черный монах" тот же. Люди не понимают. Они звонят нам в театр, даже знакомые, и говорят: "У вас что, не работает?". Работаем, работаем. Приходите.

С.БУНТМАН: Если вернуться к тому, с чего мы начали. Все-таки очень хочется, это настолько редко бывает, что напишут для театра или для вашего. Вам этого все-таки хочется? Или успеть бы поставить то большое, что задумано? Хочется, чтобы кто-то принес что-то написанное?

Г.ЯНОВСКАЯ: На самом деле, очень хочется. Более того, у меня бывают периоды, когда я маюсь, я ничего не могу ставить. Я знаю, что мне хочется, и этого нет. Я рассказываю своим друзьям, что мне хочется, я ощущаю это, что мне надо и хочется. Я могу сидеть и целый вечер это рассказывать.

С.БУНТМАН: А что Вам хочется?

Г.ЯНОВСКАЯ: Ну, я сейчас не могу. Я понимаю, что передо мной стоят часы, мелькают секунды, скоро кончится разговор, а я закончить эту фразу на середине никак не смогу. Можно было бы выкопать это в классике, что я чувствую, что я хочу: про взаимоотношения людей, про то, что происходит, про то, что меня мучит - найти и поставить. Но мне не это хочется. Я страстно жду, что что-нибудь меня вдруг перевернет и случится.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Кстати, а эти пьесы, которые Вам приходится читать, Вы их где прочитываете? Их только приносят?

Г.ЯНОВСКАЯ: Да, только то, что приносят авторы. Я прошу завлита, что если хоть что интересное, чтобы она мне показывала. Но это не значит призыв к авторам немедленно все принести. У меня сначала читает завлит все-таки, а потом я.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: Я спрашивал немножко с другой точки зрения. Традиционно театральное богатство как-то связывалось еще и с богатством драмы написанной. Публиковались раньше.

С.БУНТМАН: Нет, мне кажется, что традиционно публикация все-таки после того, как она сыграна.

Г.ЯНОВСКАЯ: Да, традиционно после того, как она сыграна. Действительно, бывает так, что ты находишь опубликованную пьесу. Но чаще всего, когда пьеса пришла в театр Как тот же самый Володин, когда приносил. Пьеса пришла в театр, а из театра уже пошла.

Н.АЛЕКСАНДРОВ: "Борис Годунов" сколько ждал, когда появится на сцене. А "Горе от ума"!

Г.ЯНОВСКАЯ: И наконец-то.

С.БУНТМАН: Да, и дождался.

Г.ЯНОВСКАЯ: Я не видела, к сожалению, спектакль.

С.БУНТМАН: Это очень любопытно. Деклан Донеллан

Г.ЯНОВСКАЯ: Я его люблю, он мой друг.

С.БУНТМАН: Он совершенно замечательный. Как только увидели тогда "Меру за меру", сразу стало любопытно, как он сделает "Бориса Годунова".

Г.ЯНОВСКАЯ: Он вообще очень живой человек.

С.БУНТМАН: Это очень живой театр. По-бруковски - есть живой, а есть мертвый. Не хороший и плохой

Г.ЯНОВСКАЯ: Он живой.

С.БУНТМАН: Абсолютно живой. Все-таки хочется, чтобы кто-то пришел, убедил, а в чем не убедил, дописывал бы на коленке. То, что не может сделать классик для Вас: схватывал бы реплики от актеров и какие-то от Вас токи, как Прокофьев, подбегающий к Алисе Коонен, и он говорит: "Вы не беспокойтесь, я здесь тихо, я пиано здесь напишу" - в "Египетских ночах", чтобы вот это было. Это есть и все больше становится в музыкальном театре. Очень хочется, чтобы это было как можно чаще в драматическом.

Г.ЯНОВСКАЯ: Это очень трудно. Когда я начинаю пьесу, я не хочу общаться ни с кем. Ни с автором, ни с кем. Я не хочу. Это мне помешает. Я не хочу, чтобы меня убеждали. Я пытаюсь услышать, а услышать надо в тишине.

С.БУНТМАН: Тогда другой образ: пускай живой автор - но живой, а не классик - ходит по переулочку вокруг вашего театра, грызет ногти и не заходит, потому что боится, его оттуда гонят. И будет плакать на премьере.

В прямом эфире радиостанции Эхо Москвы была Генриетта Яновская, главный режиссер МТЮЗа.