Сергей Юрский - Интервью - 1998-07-23

23 июля 1998 года.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" Сергей Юрский - актер театра и кино.

Эфир ведут Ольга Северская и Николай Александров.

ОС - Речь пойдет сейчас о Пушкине. "Евгений Онегин" Пушкина - это основная часть проекта "Пушкиниада" на ТВ-Центре, его режиссером выступила Наталья Серова. Во всех восьми сериях фильма, которые соответствуют восьми главам "Онегина", текст Пушкина звучит целиком, исполняет его Сергей Юрский. И, несмотря на то, что фильма не видел еще никто, рецензии на него уже появились. Так, корреспондент "Общей газеты" пишет, что суть нового проекта в том, что режиссер, художник, оператор, артист совершенно не думают о себе, не интересуются новыми прочтениями, не стремятся к эффектам и красотам, для них существует только Пушкин. Сергей Юрьевич, как Вам эта рецензия? Вы с ней согласны?

СЮ - Эта рецензия мне понравилась. Во-первых, потому, что написана она очень хорошей журналисткой, Аленой Злобиной. Это и замечательный театральный критик, спасибо ей за то, что она об этом пишет. Эта рецензия резко отличается от многих других появившихся заметок, в которых все перепутано. Итак, давайте проясним суть дела, чтобы избежать ошибок. Что значит "не думать о себе, а думать о Пушкине"? Надо думать о художественном произведении. Это мы и пытались сделать в восьми сериях о Евгении Онегине. Кроме того, надо думать еще и о реальности. Наша цель и моя цель - чтобы зритель после просмотра одной серии или ее части продолжал смотреть дальше. Козырять именем Пушкина и говорить, что это классика - этого недостаточно. Надо доказать, что это классика. А что означает классика? Классика - это то, что важно, нужно, интересно всегда. Доказать, что это интересно сейчас, что это важно сейчас - вот главная цель.

НА - Сергей Юрьевич, Вы наверняка отталкивались от тех версий, которые существовали до Вас. Например, Валентин Семенович Непомнящий некоторое время назад также предпринял чтение Евгения Онегина, всех глав. Во многом это было связано с его намерением, которое он так и не воплотил - написать о каждой главе статью. Знаете ли Вы его работу?

СЮ - Знаю. Не все главы, но знаю. Это исследовательский подход.

НА - Я имел в виду телевизионный проект Валентина Непомнящего, в котором он тоже читал "Евгения Онегина" по главам.

СЮ - Тогда скажем и о моем чтении всех восьми глав 8 лет назад. Это тоже уже было. Вопрос в том, отталкиваемся ли мы от того, что делал я тогда или от того, что делал Валентин. Я думаю, мы не отталкиваемся ни от чего, руководствуясь только текстом Пушкина и сегодняшним его ощущением. Мы не преследуем никаких исследовательских, исторических целей.

НА - Какой текст Вы брали за основу?

СЮ - Текст, подписанный Пушкиным, то, что было прижизненным изданием. Меня не очень волнуют последующие замечания о том, что это слово должно быть изменено, потому что Пушкин хотел написать по-другому, но цензура ему не позволяла. Я далек от всего этого, пусть этим занимаются исследователи. Меня волнует ткань этого действительно великого произведения, которое дает ощущение при погружении в него, что это мысли, необходимые тебе, а отчасти даже твои мысли. Наша целью было создать некоего переходного персонажа, который выступает не от лица Онегина, и не от лица самого Пушкина. Кто же этот персонаж? Читатель? Скучно смотреть на читателя, который сидит и читает. В начале, когда я входил в первую главу, мы загримировались, я оделся в некий примерный исторический костюм, начала фантазироваться декорация, первая сцена. Что бы это могло быть? Нужно, чтобы шесть часов это было в кадре. Кроме того, должна быть "говорящая голова". Если это будет скучно, зритель не выдержит. К тому же много знакомого для зрителя в пушкинском тексте. "Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог..." И я придумал, я сказал: "а я и есть дядя". Я и есть дядя. Это я не в шутку занемог.

НА - Не самая выгодная роль, Сергей Юрьевич.

СЮ - С удовольствием беру себе эту невыгодную роль. И этой роли хватит на две строфы, может быть, и на хорошее, веселое настроение, чтоб начать. Потом этим персонажем может быть и автор, и человек, который влюбился в Татьяну когда-то, которая, может быть, звалась совсем не Татьяной, но не может забыть это ощущение, который понял, что это были его выдумки об этой женщине, но все-таки такая женщина могла бы быть. Должна была бы быть. То есть погружение в Пушкина я ощущал в каждой главе, что позволяло легко входить в импровизацию. Импровизация порождала жесты, потому что я профессиональный актер. Жесты порождали мизансцены (в каком месте артисту встать, сесть, скрыть лицо за руками, уткнуться головой в шкаф с книгами, где начать разговаривать с камерой). Эти импровизационные моменты режиссер Наталья Серова решила записывать, они остались в материалах как черновики. На следующий день под импровизации строилась декорация, под них ставился свет. И тогда мы начинали двигаться, стараясь пройти вовнутрь определившегося в импровизации. Это напоминает мне фильм Швейцера "Маленькие трагедии", где я играл импровизатора, точнее, сцену его появления в Петербурге, где он говорит по-итальянски. Это была нормальная актерская сцена, в которой задачу ставит режиссер. Сцена сочинения стихов снималась в присутствии большой группы людей, в которой были мои коллеги, друзья, самые знаменитые актеры двух столиц. Перед ними надо было читать эти стихи. Здесь единственным способом поведения была импровизация. Актер должен быть действовать в заданном пространстве, оставленный наедине с текстом, как "Бог на душу положит". В данном случае в роли Бога выступал Пушкин. Это способ погружения в Пушкина - что из этого выйдет, куда он поведет? Этим мы полгода и старались заниматься.

ОС - Сергей Юрьевич, давайте попробуем погрузиться в Пушкина сейчас и посмотрим, куда он нас поведет в нашем радиоэфире.

СЮ - Я попробую прочесть. Наобум. Как говорил Пушкин, "из разных мест, любой главы, возьмем главу четвертую". И вслушаемся в ее первую строфу. В ней вся наша сексуальная революция, которую мы переживаем и все никак не можем пережить. Пушкин в этих вещах понимал. Он начал эту четвертую главу очень интересно: "чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей, и тем ее вернее губим средь обольстительных сетей. Разврат, бывало, хладнокровный, наукой славился любовной, сам о себе везде трубя, и наслаждаясь не любя. Но эта важная забава достойна старых обезьян хваленых дедовских времян, ловласов обветшала слава со славой красных каблуков и величавых париков". В этой строфе крепостная раскрепощенность, самая известная, не являющаяся достижением 21 века, отнесена не к временам новым, а к временам прошедшим, давним. Вот такой интересный поворот. Или из седьмой главы, знаменитое: "гонимы вешними лучами, с окрестных гор уже снега бежали мутными ручьями на потопленные луга, улыбкой ясною природа сквозь сон встречает утро года, синея, блещут небеса, еще прозрачные леса как будто пухом зеленеют, пчела за данью полевой летит из кельи восковой, долины сохнут и пестреют, стада шумят и соловеют". Безумно красиво, но акцент сделан на другом - на следующей строфе. Тут мы начинаем идти за мыслью Пушкина. "Как грустно мне твое явленье. Весна, весна, пора любви. Какое томное волненье в моей душе, в моей крови. С каким тяжелым умиленьем я наслаждаюсь дуновеньем в лицо мне веющей весны на лоне сельской тишины. Или мне чуждо наслажденье, и все, что радует, живи, все, что ликует и блестит, наводит скуку и томленье на душу мертвую давно и все ей кажется темно..." Почти исповедь, очень сходно с теми настроениями и тоски, и сплина, и вечной тревоги, которая преследует всех наших земляков на протяжении жизни.

ОС - Сергей, в фильме "Евгений Онегин", поставленном по Пушкину, Вы играете попеременно роли и Пушкина, и Евгения Онегина, и дяди. Хоть Вы и сказали, что Вы - не Пушкин в самом начале нашей беседы, мне кажется, что "Евгений Онегин" играет с Вами ту же шутку, что с Пушкиным когда-то играла Татьяна. Вы идете за жестом, за строчкой, за меняющейся интонацией. Наверное, и сегодня "Евгений Онегин", судя по тем замечательным строкам, которые прозвучали сегодня в нашем эфире, является энциклопедией русской жизни. Но не той, присыпанной нафталином и книжной пылью, а действительно энциклопедией. Что для Вас Пушкин сегодня, что для Вас Пушкин всегда?

СЮ - Чувство меры, которым идеально владел Александр Сергеевич, это одно из тех качеств, которых нам очень не хватает. У меня есть страх, что именно чувства меры не будет присутствовать, как и всегда, при юбилее Александра Сергеевича. Будет всеобщий хоровой крик "Мой Пушкин", который будет раздаваться, и потянут Пушкина во разные стороны, что совершенно очевидно именно в силу этого дефекта, которым мы обладаем. Я бы с большим интересом услышал, как бы сейчас Валентин Семенович Непомнящий, с которым мы в приятелях, сделал своего "Евгения Онегина", как бы он прокомментировал его сейчас, в 1998 году. Хотя и насчет "своего Пушкина" я побаиваюсь - насколько зрители и слушатели смогут его выдержать. А два Пушкина - это слишком. Пушкин есть соль нашей жизни, основатель форм нашего сознания: состава языка, количества слов, ритма, юмора, соотношения печали и самоиронии, высокого пафоса и приземлений. Примерно в этом ключе мы прожили 200 лет и, наверное, заканчиваем жить, потому что возникает новое. И это для меня совершенно очевидно. Юбилей Пушкина есть прощание с Пушкиным. В этом нет ничего страшного. Он не уходит в небытие, но он уходит в прошлое. Вместе с нами.

НА - Сергей Юрьевич, а Вам не страшно произносить те слова, написанные Александром Сергеевичем, которые произносились 200 лет? Каким образом Вы с этим справляетесь? Как вынуть из них и показать эту соль? Ведь слова, начиная с первых строк Евгения Онегина, постоянно существуют в нашем сознании.

СЮ - Если я правильно Вас понял, Вы говорите о том, что если это похоже на поговорку, то трудно произносить это не как поговорку. Эта проблема стояла перед Юрием Александровичем Товстоноговым и передо мной, как исполнителем роли Чацкого, когда мы делали "Горе от ума" в 1962 году. И тогда был найден очень правильный ход - обращение актера к зрительному залу: "Вы сами знаете то, что я произношу, я Вам просто напоминаю эти слова, ведь в них есть смысл, от этого трамплина можно отталкиваться". Сейчас такой мысли у меня не возникло вообще. Когда погружаешься в ткань произведения, то оказывается, что все эти известные всем вещи не выпирают.

НА - Хорошо, возьмем первую строфу, первую главу.

СЮ - Объясняю. "Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог. Его пример - другим наука, но, боже мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь, не отходя ни шагу прочь. Какое низкое коварство полуживого забавлять, ему подушки поправлять, печально подносить лекарство, вздыхать и думать про себя - "когда же черт возьмет тебя". Все это общеизвестно. Это ведь в кавычках и у Пушкина, произведение начинается с кавычек. Дальше идет совершенно другое. Когда входишь в этот ритм, понимаешь, что все это связано со следующей строчкой: "Так думал молодой повеса". Это не я, Юрский, не я, Пушкин, это он - Онегин. А кто я? Это тайна и непрерывное движение то ли к наследнику автора, то ли к потомку автора, то ли к тому непросвященному читателю, к которому он обращается через века, чем я сейчас и закончу свои отрывки. "Так думал молодой повеса, скача в пыли на почтовых, всевышней волею Зевеса, наследник своих родных. Друзья Людмилы и Руслана, с героем моего романа..." И так далее. Эта кавычечность - это кавычки Пушкина, а не наши, в которые мы заключаем текст, который знаем.

НА - Особенно забавно, наверное, читать первую строфу, входя в образ дяди?

СЮ - Это была шутка. Я не брал этого образа. Он появился сам. Просто глядел на себя в зеркало и думал, кто же я такой. Я прочту еще одну строфу. Финал второй главы. "Живу-пишу не для похвал", говорил Пушкин тому, кто когда-нибудь его вспомнит, в отличие от всех сегодняшних представлений о том, для чего люди живут. Большинство современников откровенно говорят, что живут для похвал, для больших заработков, славы, покорения мира. Пушкин же пишет: "Живу-пишу не для похвал, но я бы, кажется, желал, чтоб обо мне, как верный друг, капомнил хоть единый звук. И чье-нибудь он сердце тронет, и, сохраненная судьбой, быть может, в лете не потонет строфа, слагаемая мной. Быть может, лестная надежда, укажет будущий невежда на мой прославленный портрет и молвит - "то-то был поэт". Прими ж мои благодаренья, поклонник мирных аонит, о ты, чья память сохранит мои летучие творенья, чья благосклонная рука потреплет лавры старика". Вот о каком представителе на будущем пиру мечтал Пушкин.

ОС - Хотелось бы узнать, с какими еще писателями или драматургами Вы общаетесь сейчас, Сергей Юрьевич, и чем живет писатель Сергей Юрский.

СЮ - Этот год для меня - год трех очень важных работ. Первая из них закончена. Это один из любимых моих драматургов Ипсон Хендрик, норвежец. Его пьеса мало известна у нас. "Габриель Бортман", которого я поставил в Японии. Странно, что в Японии, потому что трудно соединить Норвегию и Японию. С выдающимся артистом Судзуки Мидзухо в театре Дора. Это уже состоялось зимой. Вторая работа - "Онегин", съемки которого завершены, но монтаж будет продолжаться еще долго. Третье - это обращение к современности, которое я мечтал бы осуществить в этом году - пьеса Игоря Вацейтиса "Провокация". Комическое произведение, едкое и странное по жанру, которое я хотел бы осуществить как режиссер с группой актеров, может быть, и как один из актеров в театре-школе современной пьесы на Трубной площади.

ОС - А Вы? Вы пишете сейчас?

СЮ - Я заключил договор с издательством Вагриус на издание книги "Проза", которая практически написана, и на издание книги мемуаров. В нее войдет моя большая книга, написанная ранее, "Кто держит паузу", наверное, не в полном виде, а выборочно. Но, самое главное, нужно написать то, что я понимаю под названием их серии "Мой 20-й век". Нужно поставить себе вопрос: что есть мой 20-й век; справедливо ли я в нем живу, есть ли мне что вспомнить; есть ли мне, что оставить; что меня поразило за последние 10 лет. Этот труд мне предстоит, я радуюсь, хотя совершенно не знаю, с чего начать и как за это взяться. Особенно утром, 23 июля, когда начинается мой отпуск, когда я последний раз общаюсь с аудиторией через "Эхо Москвы". Я на 2 месяца замолкаю и исчезаю.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" был Сергей Юрский - актер театра и кино.