Памяти Людмилы Гурченко - Людмила Гурченко - Интервью - 1997-11-03

(звучит песня)

К.ЛАРИНА: Людмила Марковна Гурченко в студии «Эха Москвы». Вот, был замечательный вечер. Не могу сказать такое слово ужасное «презентация». Ужасное слово. Вечер Людмилы Гурченко, где Людмила Марковна представила свои альбомы, 3 альбома – «Песни войны», «Хорошее настроение» и «Грустная пластинка». Я так, еще раз повторяю для слушателей для наших, что эти песни вам хорошо знакомы. Я думаю, что вы их слышали, многие из вас слышали их очень и очень давно, когда еще Людмила Марковна Гурченко была маленькой девочкой. Но вот они все живут вместе с нами и, благодаря ей, в первую очередь. Я заметила, Людмила Марковна, вы волновались.

Л.ГУРЧЕНКО: Да, безусловно, конечно.

К.ЛАРИНА: Вы до сих пор волнуетесь.

Л.ГУРЧЕНКО: Я не знаю, вот сейчас...

К.ЛАРИНА: Это всегда происходит с вами?

Л.ГУРЧЕНКО: Да, сейчас даже больше.

К.ЛАРИНА: Да вы что?

Л.ГУРЧЕНКО: Да. Потому что... Я хочу соответствовать тому, чего от меня ждут. Ну, ждут от меня и очень ответственно это. Как-то раньше меньше. Вышла да спела, там я не знаю, смело или как-то. А сейчас я думаю: «Ах, чтобы это было как-то по всем абсолютно параметрам чтобы это было в десятку, чтобы это было и настроение, и чтобы звучало, и чтобы мысль была, и чтобы хорошая аранжировка, и чтобы точная одежда». В общем, это совсем уже другая, конечно, к себе...

К.ЛАРИНА: Самое главное, конечно же, надо сказать, что все, что происходило на сцене, это все происходило вживую абсолютно – ни о каких фонограммах речи быть не может. Наверное, вряд ли, когда-нибудь и было, да? Вы всегда вживую поете?

Л.ГУРЧЕНКО: Всегда. Ну, просто если съемка, то, естественно, съемка – это много раз повторяется, там, в кино, тогда естественно. А так – нет.

К.ЛАРИНА: И были замечательные музыканты. Я думаю, что о них стоит сказать отдельно. Давайте мы про них и расскажем.

Л.ГУРЧЕНКО: Да, с удовольствием. Мне всегда нравилась вообще манера исполнения, манера мышления за роялем Михаила Окуня. Он очень хорошо говорит: «Я – индивидуалист», он не коллективист, хотя он играет в оркестре. Он индивидуально мыслит, он индивидуально пошит, понимаете? Он – штучный человек в музыке.

Это большое удовольствие, когда в общих чертах договорившись о песне, как это может быть, как это хотелось бы, вдруг на записи он преподносит совершенно особую аранжировку, в которой, опять же, есть мысль, есть точное внутреннее содержание, есть несколько линий – глубокая, внешняя и совсем глубинная. Вот если ты совсем глубинную понимаешь, чувствуешь это, тогда мы с ним (все в порядке) вдвоем.

К.ЛАРИНА: Он когда-нибудь, простите, выступал в качестве аккомпаниатора? У него были такие истории в жизни?

Л.ГУРЧЕНКО: Я думаю, чем он только не выступал, потому что огромнейший опыт и он к этому ко всему относится очень, как говорится, нормально. Он может и в ресторане поиграть, он может и в оркестре, он может быть и на фестивале. Замечательный совершенно музыкант.

Ну и, конечно, и его сын, которого вы смотрели. На пластинке играют другие 2 музыканта, замечательные 2 музыканта. А то, что вы, вот, были в клубе «Кино» - его сын играл на барабанах, но он блестящий пианист. Вот уж как повезло папе.

К.ЛАРИНА: (смеется)

Л.ГУРЧЕНКО: Яков Окунь – сын. Замечательный. Вообще, один из любимых - рояль и второй любимый инструмент – это бас. И на контрабасе играл Виталий Соломонов, молодой человек, но, вот, я бы так сказала: как много молодых людей есть, которые знают или поют, или соображают и ориентируются. И их круг, вот, круг в сегодняшнем дне, но чуть-чуть вчерашнем. Но уже не в позавчерашнем, а, вот, только в сегодняшнем, понимаете? Это просто поразительный музыкант, который знает все о джазе. Знает все. И когда я его, действительно, попросила там какой-то кусочек поиграть, говорю: «Ну, как Рэй Браун» (Рэй Браун в 60-е годы был басист).

К.ЛАРИНА: Он сразу понял, да?

Л.ГУРЧЕНКО: Да, он на меня скосил глаза, я помню, и тут же сыграл этот кусочек. Понимаете, ну, это очень здорово, когда не нужно долго объясняться. Всё – раз, два, раз, два – всё ясно. Ну, это большое удовольствие играть под аккомпанемент, ну, я не знаю, под замечательных людей, мыслящих, тонких, стильных.

К.ЛАРИНА: Как вы рискнули, все-таки, начать этот вечер с песен войны? Это большую надо иметь отвагу. Когда люди сидят за столами. Ну да, понятно, что среди них – большинство ваши близкие друзья, я так смею надеяться, да? Потому что был вечер такой, для своих, что называется. Но все равно это очень тонкая вещь, трудно сразу людей вот в это так вот бросить. Получилось.

Л.ГУРЧЕНКО: Нет, вы знаете, Ксения, у меня близких друзей было 4 человека. Близких. А все остальные были люди, которые, я так думаю, ко мне тепло относятся, которых я, безусловно, очень уважаю, вот людей, которых я хотела бы видеть. И все-все пришли, ни у кого не случилось, что нет времени, знаете? Это было очень приятно. А песни войны – это просто было даже безоговорочно принципиально для меня. Я даже не представляла себе, вообще с чего я могу и как, с чего-то другого. И потому мы с Артемом Троицким, который любезно захотел вести этот вечер, мы сразу с ним договорились о том, что пойдет наша вся начальная, как говорится, теплая такая...

К.ЛАРИНА: Увертюра.

Л.ГУРЧЕНКО: Увертюра, да, и подойдем к песням войны. И я отлично знала, что в какой бы аудитории я ни была, в какой бы ни была, это не может, если люди сидят мыслящие, люди, умеющие переживать, болеть, огорчаться, любить, влюбляться, нормальные люди с такими, замечательными, ну, необходимыми человеку качествами, понимаете, которые нельзя зачеркивать, которые нельзя в себе сужать, уничтожать, даже в этой сложной и такой жизни, я бы сказала, очень жестокой.

К.ЛАРИНА: Я хочу, чтобы наши слушатели тоже немножечко поняли ту атмосферу этого вечера потрясающего, потому что вы там говорили совершенно уникальные вещи. Когда вы говорили о песнях войны, вдруг сказали о том, что «вот вам эротика, вот настоящая эротика, вот тут как раз и говорится о настоящих чувствах, о настоящей любви».

Л.ГУРЧЕНКО: Да, конечно.

К.ЛАРИНА: Наверное, это главное, да?

Л.ГУРЧЕНКО: Понимаете, что такое эротика для меня лично, как я понимаю? Эротика – это возбуждение от голоса, желание приблизиться к профилю как взмах ресницы, тембр голоса услышать. Это что-то такое, вы понимаете, прелюдия к чему-то неведомому, к чему-то прекрасному, но не открытому, не нагло показывающего и продающего себя напоказ. Это что-то такое, что делает человека, как вам сказать, осторожнее, человека делает тоньше и изощреннее, чтобы подойти к объекту любви. А чтобы признаться – это целое событие. А чтобы подойти... Понимаете, это прелюдия уникальная, то, чего мы, к сожалению, лишены и осталось у Тургенева, осталось – мы можем читать... То есть, есть, конечно, безусловно, я встречаю таких людей, но меньше и меньше. И, вот, песни войны я поняла. Ну, я маленькая была, но я видела, как эти глаза, глаза у женщин, у мужчин, возвращающихся с фронта... Понимаете, это ожидание, это рука, которая... (поет) «Хоть я с вами совсем не знаком и далеко отсюда мой дом, где-то где-то случайно... Но мне кажется снова возле дома родного, что в этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово, после танца ведь будет что-то! Сам не знаю о чем». Не о чем говорить, потому что переполнена, переполнена чувствами, переполнена желанием сказать. Но некогда. Когда ты скажешь? Может быть, завтра все разрушится, может, сейчас...

И, понимаете, это совершенно хрупкая невозможная, невозможно передать. (поет) «И сам не знаю о чем». И я не знаю, о чем. Но это существует, когда глаза сияют, когда руки холодные, когда все ушло в другое место. Ну, как бы это объяснить? Понимаете, это уникально совершенно.

И вот когда я пела песни войны, я вдруг это почувствовала. Я почувствовала огромное возбуждение к жизни, огромное желание любить, быть красивой, быть любимой и преображаться, и вырастать для партнера, и вырастать в собственных глазах, и вырастать как актриса. Не обязательно как актриса – в любой профессии. Вот, что такое для меня были песни войны, и вы видели, как зал... Тут не обманешь.

К.ЛАРИНА: Хорошо, если говорить, вот, о песнях о самих. Ведь, все очень просто. Удивительно, до простоты просто. Есть мелодия, которая поется, есть слова, которые говорятся. Вот и все. Когда это происходит на уровне, вот как сейчас вы правильно показали, на уровне каких-то подсознательных вещей, да? Как шептание любовное, которое не поддается никакой логике. Если я его застенографирую, то все очень просто, очень простые слова.

Л.ГУРЧЕНКО: Все гениальное так просто.

К.ЛАРИНА: Да. (смеется)

Л.ГУРЧЕНКО: Вообще, простота – это мера вкуса, понимаете? Это же вкус какой! Какие тексты! Они наивны, но это вкуса какого. Там нет пошлости, там нет двусмысленности.

К.ЛАРИНА: я напоминаю, что в гостях у нас Людмила Гурченко. Еще одну песню мы послушаем уже с пластинки, с грустной пластинки, а потом вновь вернемся к разговору.

(звучит песня)

К.ЛАРИНА: В гостях у радиостанции «Эхо Москвы» Людмила Марковна Гурченко. Все равно даже, вот, и в романсах, и в песнях войны, и в песнях послевоенных тоже замечательный был фильм, где все эти знаменитые вещи – «В городском саду играет духовой оркестр».

Л.ГУРЧЕНКО: Да.

К.ЛАРИНА: Как назывался этот фильм?

Л.ГУРЧЕНКО: Я не знаю. Это просто песня, это не из фильма.

К.ЛАРИНА: Нет, на телевидении он был сделан.

Л.ГУРЧЕНКО: А! «Любимые песни». Но тут тоже они – песни любви.

К.ЛАРИНА: Да-да-да. Но все равно вы абсолютно не консервативны в этом смысле, ломаете абсолютно традиции. Казалось бы, ведь, мы же говорим всегда о том, что надо сохранять, вот если романс русский, то лучше так и завыть, как вы показали. (смеется)

Л.ГУРЧЕНКО: Это невозможно. Там: (поет) «Как хорошо, как хорошо, (шепотом) как хорошо, как хорошо, как хорошо мне с тобою быть. В очи глядеть, любить и млеть». То есть это совершенно, ну, на другой ритм положено, на другое. Потому что идет речь о любви, идет речь глаза в глаза, когда нельзя спешить, когда спешить нельзя. Понимаете, это об этом же идет речь.

К.ЛАРИНА: А что меняется? Вот, если говорить во времени. Все равно страсть мы называем страстью и любовь любовью. Слова-то свой смысл не теряют при этом.

Л.ГУРЧЕНКО: Безусловно.

К.ЛАРИНА: А что меняется?

Л.ГУРЧЕНКО: Меняется ну что? Ну, скажем, какая разница между клипом и кино, а? Вот она разница, движение. Ведь, техника и все, что нас окружает вокруг, экономика, компьютеры, вот вы сидите вся в компьютеризации, там не знаю.

К.ЛАРИНА: (смеется) Ужас, да.

Л.ГУРЧЕНКО: Понимаете? Этого же не было никогда ничего. Было безмикрофонное пение, потом микрофонное пение. Да все же это... И, вот, это уже невозможно это петь так. Так петь нельзя. Это значит, будет 6 человек, даже цыгане поют уже совершенно с другим аккомпанементом. Те же вещи, но уже с таким, ведь, очень интересными джазовыми гармониями. Послушайте, уже нет тех трезвучий, под которые поет она. Причем, уже вступать пора, а она не вступает. Ей не хочется вступать, она, значит, на третий или шестой раз вступает, но не на четвертый, не на второй. Удивительно.

Это поменялось время, потому то уже, так сказать, то незыблемое, то замечательное, но оно хорошо уже вот так положить на полку, иногда слушать... А жизнь преподносит... Ничего не поменялось, ничего не изменилось – ни судьба, ни горе, ни радости. Все то же самое. Изменился стиль жизни, стиль, ритм мышления. Будешь соображать как раньше – никому не нужен. Быстро сказал «А», уже ты готов «Я» ответить. Уже люди общаются между собой, я говорю: «Здравствуйте. Так, очень приятно». Разошлись по-хорошему, не поняли друг друга, а сказали только «Здравствуйте». Понимаете? Жизнь изменилась.

К.ЛАРИНА: Ну, вот, как наглядный пример – это «Пять минут», которую вы все равно поете и будете петь.

Л.ГУРЧЕНКО: Пою, но в таком, уже совершенно другом ритме. Совсем в другом, конечно.

К.ЛАРИНА: Другой смысл совсем появляется.

Л.ГУРЧЕНКО: А те же тексты.

К.ЛАРИНА: Песня-то хорошая.

Л.ГУРЧЕНКО: Замечательная. Ничего не изменилось. Я пою и в восторге зал. А что делать?

К.ЛАРИНА: (смеется)

Л.ГУРЧЕНКО: Я думаю, что все эти, понимаете, приобретают те люди эти все, вот, мои диски, приобретают люди с тонким музыкальным устройством, вообще с тонкостью души, с хорошей внутренней, как бы вам сказать, внутренним желанием чистоты, нежности, то есть тех вещей, которые и есть вот в этой прелюдии жизни, прелюдии чего-то прекрасного. Я так думаю. Там нет ничего такого. Там есть, конечно, и бойкие, и такие, но обязательно мысль, обязательно мысль, то, что ты пережил. То, что пережила я, я пою в песнях и я уверена, что у каждого есть свой личный опыт, который он мог бы в песне расположить, свой опыт. Это самое главное.

К.ЛАРИНА: Вам нравятся «Старые песни о главном»?

Л.ГУРЧЕНКО: Вы знаете, мне нравится уже то, что к этому обратились. Мне это очень нравится, потому что, оказывается, я была права, я же первая запела это дело. И никто. Говорят: «А кому нужны песни войны?» Боже мой, если бы кто-нибудь знал. Я просто не рассказала на вечере, какая была история. «Кому они нужны?» Снимала другой режиссер.

К.ЛАРИНА: Да вы что?

Л.ГУРЧЕНКО: Да. Было 3 камеры, я сидела на диване. В это время вышла в журналах моя книга, книжка. И я приехала, и когда записали, ну, очень серо снято было. И захотели ее разрезать, ну, там, кое-где дать там. Очень жестоко хотели расправиться, и первый раз в жизни я пошла не по принципу «Судьба на печке найдет», а поднялась и первый раз в жизни пошла к Стелле Ждановой тогда: «Вот, пожалуйста, посмотрите программу. Она должна быть. Она это, это». Она говорит: «Слушайте, что-то такое журнал у меня ваш, никак мне не отдают. Все из рук в руки ходит. Что там такое вы понаписали?» Это первый раз я слышала отзыв. Поразительно. Честное слово.

И потом она посмотрела программу по моей просьбе, говорит: «В этом виде я ее не покажу ни за что. Надо, чтобы другой режиссер делал». Но это было очень, конечно, больно, потому что я очень уважала ту женщину, которая сделала.

К.ЛАРИНА: А что не понравилось? Почему?

Л.ГУРЧЕНКО: Ну как? Ну, 3 камеры, я на диване сижу, радио и на ширме фотографии. Вот и все. Я не вставала, просто сидя 35 минут пропела, синхронно. Но это было без фантазии, я не знаю. Я не знаю. Фонограмма та же. И, вот, я попросила Гинзбурга, чтобы Гинзбург снял. Как раз он был тогда в опале. Знаете, как у нас на телевидении? То восторг, то опала, то это, то это. И я говорю: «Только Гинзбург». Она говорит: «Нет. Это ...» В общем, большие там были всякие... Лучше об этом уже... Теперь уже, знаете, модно: «Ох, не давали». Ну, не важно.

К.ЛАРИНА: Ну, не давали, да.

Л.ГУРЧЕНКО: Но с песнями войны, казалось бы. «Кому они нужны?» - сказали. «Кому нужны песни войны?» А я приехала из Америки, я именно это хотела петь. Я хотела именно свое, именно родное, именно то, из чего я сделана, что мне дает в жизни силу. Потому что я выросла на этом, я выросла не на легкомысленных песенках, а именно на этих. И, значит, добились Гинзбурга. Замечательную декорацию сделал Игорь Макаров, эти, так сказать, знаменитые... Как, знаете, на грузовиках выступали, знаменитый из досок пол, разрозненная декорация то тыл, то война, то окно, потом, так сказать, какие-то... И Женя Гинзбург, и оператор Сергей Журавлев (это компания наша, очень такая мощная, талантливая после бенефиса), и Женя сделал, за 3 дня мы сделали программу. Если бы кто-то знал (она прошла уже там десятки и десятки раз), что за 3 дня вот так вот сняли, это ушло у меня и в зарплату. Даже не была отдельная картина. А я получила по 15-50, чтобы вы знали все, как богаты артисты, 45 рублей. Не 45, а 46-50. И все, понимаете? То есть я говорю, вот, что такое телевидение? Вот и все. И больше я никогда ничего не знала об этом, как и что. Ни благодарности, ничего этого не было. А можно было бы.

К.ЛАРИНА: Я знаю, что очень многих людей просто спасали вот эти ваши замечательные телевизионные музыкальные фильмы, просто спасали от всего страшного, что в этой жизни происходит. Это, на самом деле, так. Я почему спросила про старые...

Л.ГУРЧЕНКО: Вот потому мне и нравится само обращение к этому. А то, что спели другие исполнители, они спели так, как они поют, так, как они могут. Очаровательно.

К.ЛАРИНА: Вот! В этом и есть разница, что есть стилизация... Пусть она будет, пусть. Но вы это с собой тащите, вот, волоком на себе, вот, всю жизнь эти слова и то, что вы туда вложили, и то, что еще туда, я уверена, кидается и кидается, и кидается.

Л.ГУРЧЕНКО: Но дело в том, что кое-кто и вложил там, кое-кто и очень неплохо все это сделал. По-моему, это очень обаятельно и хорошо. И, во всяком случае, когда приходишь в ресторан обедать и я слышу «Песни о главном», я рада, что там нет «Войди в меня», «Выйди от меня». Понимаете? Ну, это же невозможно. Это же невозможно! Значит, люди не понимают, что поют, или специально идут на это откровенное такое... Это же очень низкий уровень. И вот этот уровень, он очень, я считаю, очень сильно ломает определенную часть, ту, которая легко ломается, определенную часть нашего сегодняшнего, я не знаю, ну, людей молодых. Мне бы этого не хотелось.

К.ЛАРИНА: Есть еще одна тема. Тоже как-то скромно вы всегда об этом говорите, что есть песни и ваши. А вы как-то всегда говорите: «Ну а что? Это не мои песни». Это же ваши песни. Написаны Гурченко, значит, ваши песни.

Л.ГУРЧЕНКО: Ну, там написано, я прочту. Вы знаете, это надо книгу прочесть «Аплодисменты», и во многом была в свое время... Ну, это же было другое время. Ну, так уничтожено, что я просто боялась. «Она еще и пишет». Меня так размазали по телевидению за праздник победы. Это был конкурс, спела Суворова Маргарита, конкурс советской песни был в Театре Эстрады. И я в это время играла спектакль в «Современнике», потому я не могла пойти и вообще боялась. И вдруг звонки и «Ох, ах, зал это, та-та-та», и в газете «Неделя» было написано: «Самым высшим достижением конкурса была песня на сей раз не профессиональных авторов, а Людмилы Ивановой, актрисы театра текст и музыка». А я писала просто о том, как папа ко мне приехал. «Люди на площади, праздник Победы, шумит весна, люди на площади и старый отец мой надел ордена, выпили мы за погибших». Ну, в общем, как-то так то, что было, когда папа приехал ко мне на праздник. Вот так это было и так это было и с салютом, и с рыданиями. Ну, в общем, потом через некоторое время меня так уничтожили по телевизору. Сейчас даже есть эта женщина, редактор, иногда она говорит таким московским акцентом, такая милая, нежная, хорошая, она уничтожила меня, даже сама не знает, что она со мной тогда сделала. Ну, не важно. (смеется)

(звучит песня)

К.ЛАРИНА: Вот, казалось бы, такое миленькое стихотворение Екатерины Горбовской, такое скромненькое. Я просто помню, как мы его переписывали в тетрадочке и очень любили его читать. Вот, что сделала из этого стихотворения Людмила Гурченко, такой блюз замечательный, страстный, женский, ироничный. Людмила Марковна, последняя тема, к сожалению. Публично вам было сделано предложение от Михаила Швыдкого по поводу создания истории российской эстрады. Я не знаю, воплотится ли этот проект в жизнь или не воплотится – там посмотрим. Но вот так если навскидку, по именам, кого бы вы могли включить вот в такую историю российской эстрады?

Л.ГУРЧЕНКО: Вы имеете в виду исполнителей?

К.ЛАРИНА: Да.

Л.ГУРЧЕНКО: Ну, во-первых, наверное, что-то такое, Панина, Вяльцева, Вертинский. Вертинского я маленькая уже видела – я знаю, что это такое, что за этим стоит. Утесов, Шульженко. Ну, это те, которые... Марк Бернес, ой, боже мой, как я могла... Нет, ну, Лещенко. Тот Лещенко, Петр Лещенко, потому что на нем выросли послевоенное, военное – это очень интересно. Нет, ну, даже не знаю. Много. Это даже сходу так и не скажешь.

К.ЛАРИНА: В любом случае просто интересно, как срабатывает вот такая моментальная ассоциация, да? Российская эстрада – что это. Вы называете людей, которые все равно так или иначе не были исполнителями. Каждый из них – создатель собственного жанра...

Л.ГУРЧЕНКО: Абсолютно.

К.ЛАРИНА: ...собственной какой-то дороги, которую никто не смог повторить. Вот, что самое главное, да?

Л.ГУРЧЕНКО: Абсолютно. Вы понимаете, какое дело? Дело в том, что я вообще... Мне просто смешно, когда неудавшиеся оперные певцы, вот что-то у них там на оперу не хватает, а так много голоса. В микрофон орут, не понимая что орут, о цветах, о партии, о земле, о шахтерах, о шахте, о дымоходе, там я не знаю, о соломе, о птицах. Понимаете? Я этого никогда не пойму, потому что для меня эстрада – это атмосфера, это тембр голоса. Ну как? Вертинский. Разве это голос? Бернес. Разве это голос? Но это и есть голос! Голос свой, рука рисует своя, своя рука свой рисунок. Жак Брель, Азнавур – это люди не орущие, когда жилы, понимаешь, выпадают. Не могу сейчас рассказать это, как Бернес все это показывал и называл. Понимаете? То есть это другое дело Соткилава когда поет «Я умираю», но это другое дело. Это оперный певец гениально поет русский романс, гениально. Вы понимаете, это же разные вещи. Но он же не поет, понимаете, «Слышишь, время гудит, бам!» Он же не будет это петь? Или «Лесорубы!» Не будет он этого делать. Почему? Потому что у него совсем другое устройство. Вот потому... И вообще меня очень... В последнее время чего-то: «Поют драматические актеры». Это меня обижает. Потому что если не драматический актер, то он не певец. Именно все те, кого я называю, были драматическими грандиозными артистами, потому что только через это можно спеть. А не спеть, не поняв, что такое драматический актер. Ну, что такое «драматический»? Это не важно, комедийный – он должен уметь все. Но Утесов – вспомните. Утесов. Кто может «Сердце...»? Это не певец, это артист. Но какой? Блистательный! Так сложилась судьба, что он больше не пел. Коля Рыбников – он мог бы быть гениальным певцом. Он стеснялся. Он был стеснительный человек. Ах! Ах, если бы вы знали, какая... Для меня Коля Рыбников... У меня есть время, одна минута? Коля Рыбников для меня – просто я его обожаю. Обожаю! Он - школа большая. Школа актера кино, который... Вы понимаете, американцы еще так не играли 30 лет как Коля играл раньше. Уже раньше, понимаете? Когда он поет «Когда весна придет, не знаю». И мы с ним играли – он долго не снимался – и мы с ним играли... Я очень просила в фильме «Вторая попытка Виктора Крохина», чтобы у меня были партнерами Олег Борисов (я тогда на костылях работала, но я там сидела и стояла только), но они хотели, чтобы я играла, режиссер Шешуков очень хотел. И Колю Рыбникова. Коля приехал – он давно не снимался, немножко забывал текст на пробе, и он был такой мужчина настоящий, он не любил, чтобы подсказывали, он не любил быть несчастным, как бы, понимаете? Ну, человек 10 лет не снимался – немножко потерять можно и чуть-чуть квалификацию, понимаете? Это не просто перед камерой все это – проба, на ходу все. И когда была первая Ника, он был выдвинут за вспомогательную роль на Нику. И я была уверена, что он это получит. И у меня в глазах будет всю жизнь это, когда вспомогательная роль – и дали... Ну, мы больше никогда не услышим этой фамилии, не важно, женщина или мужчина. Никогда не услышим. И Коля, когда пошел другой на экране отрывок, ну, другая пошла сцена, он тихонько так, съежившись, уходил. Я думала: «Боже мой, я, наверное, никогда его не увижу». Он через 2 месяца умер. Понимаете? Не оценить этого великого, большого артиста, ну, это только у нас возможно, понимаете? Вот, Коля Рыбников – грандиозный певец, настоящий певец эстрадный. Потому что все замирало, когда он выходил: «Когда весна...» Зал, этот десятитысячный стадион взрывался, потому что вышел... И от него особые, понимаете, биотоки, особый артист. Он – артист, понимаете?

К.ЛАРИНА: Людмила Марковна.

Л.ГУРЧЕНКО: Да?

К.ЛАРИНА: Все замерло в этом мире и время остановилось. Я была бы счастлива, если бы оно остановилось, но увы. Никогда с вами не хватит времени, я это знаю. Невозможно вот так просто... Сейчас просто зарыдаю.

Л.ГУРЧЕНКО: (смеется) Очень мне приятно. Передаю привет всем, кто меня слушал. Я вас очень люблю, потому что вы – мои зрители, а я для вас живу, прожила. Ура.

К.ЛАРИНА: И будет петь обязательно. А я пока скажу еще раз, что 3 пластинки, которые мы сегодня представляли для вас, - «Песни войны», «Хорошее настроение» и «Грустная пластинка» - они все уже продаются, поэтому давайте, спешите, покупайте и слушайте Людмилу Гурченко. Спасибо.